ФорумСамиздат

Поиск по сайту

Архив рубрик:
Архив изданий:
  
Выпуск № 2 - 3
Главный редактор
Редакция
Золотой запас "ЛГ"
Политика
Общество
Литература
Искусство Телеведение

Свет фресок Дионисия - миру

Клуб 12 стульев
Клуб 206
Книжник
Действующие лица
ЛАД
О газете
Реклама
Распространение
Партнеры
Вакансии
Самиздат "ЛГ"
Фотогалерея "ЛГ"

Чат "ЛГ"

Капитализму не бывать?

Писатель и обществовед Михаил Антонов – человек удивительной судьбы. В то время как диссиденты обличали советский строй за «отсутствие свобод и нарушение прав человека», он считал советскую власть недостаточно советской, критиковал брежневский режим за «оппортунизм и перерожденчество». За «клеветнические измышления» был осуждён, но и после выхода на свободу продолжал оставаться приверженцем русской советской цивилизации. Работа в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО АН СССР) не изменила его воззрений.
Такие его взгляды не пришлись ко двору и в период перестройки, особенно во второй её этап, когда страна дрейфовала в сторону капитализма, именуемого рыночной экономикой. Он – автор шести книг. Название последней из них, только что вышедшей в печати, говорит само за себя – «Капитализму в России не бывать!». Интересны и неординарны заключения автора; конечно, они не бесспорны, но могут служить отправной точкой для дискуссии о советской России, которую мы потеряли, и прочности того социально-экономического порядка, который обрели.

– Михаил Фёдорович, в своей книге вы насчитали десять попыток перестроить нашу жизнь на капиталистический лад после Октябрьской революции. Лишь последняя из них оказалась успешной, да и то, на ваш взгляд, не совсем. Но почему они повторялись с завидным постоянством? Может, за этим скрывалось желание восстановить «естественный ход событий», вернуться к рыночной экономике?
Алексанр КАРЗАНОВ– Рынок в народном хозяйстве подобен трению в механике. Совсем без трения никакой действующий механизм невозможен, но его надо свести к минимуму. То есть речь не идёт о том, чтобы ликвидировать рынок; задача заключается в другом: отвести ему ту нишу, где он естественен и необходим. Однако капиталистическая экономика неоправданно расширяет её. С другой стороны, идеологи и вожди Октябрьской революции полагали, что при социализме, когда будет создано плановое хозяйство, места для рынка нет. Им приходилось насильственно втискивать громадную страну в прокрустово ложе жёсткой концепции. А страна сопротивлялась, живая жизнь выбивалась из-под этого пресса!
Таким образом, каждая из сторон отстаивала своё, монопольное право на устройство народной жизни. А если бы поставить вопрос иначе: да, рынок неистребим, однако сфера его действия должна быть ограниченна – тут бы и удалось найти оптимальный вариант.
– Как говорил один классик, правда, относительно революции: каждый преследует свои цели, а получается то, чего не хотел никто…
– Вот именно. Иногда забывают, что политическая борьба имеет свою логику и человеку, вставшему на этот путь, порой действительно приходится делать то, о чём он поначалу и не помышлял. Может быть, Горбачёв и Ельцин тоже в начале своих реформ не думали о восстановлении капитализма в нашей стране. А что получилось?
Тому же Ленину, европейски образованному человеку, надо было как-то гасить революционный порыв Советской России, явно выходивший за установленные пределы. Россия, по его мнению, должна была сыграть лишь роль взрывателя в бомбе, которая разрушит старый мир, не более. В самой последней своей работе «Лучше меньше, да лучше» он размышляет: «...удастся ли нам продержаться, при нашем мелком мельчайшем крестьянском производстве, при нашей разорённости, до тех пор, пока западноевропейские капиталистические страны завершат своё развитие к социализму?» Поэтому авантюре построения социализма в одной стране он противопоставил свой план: «К социализму – через отступление в капитализм, через новую экономическую политику (нэп)!»
– А разве этот план не был велением времени? Ведь дальнейшее продавливание безумной политики «военного коммунизма» вызывало уже восстания даже среди бывших рьяных союзников большевиков. Достаточно вспомнить кронштадтский мятеж.
– В то время по стране прокатились многочисленные крестьянские восстания. Но кронштадтский мятеж, безусловно, стал самым сильным ударом для большинства членов правящей партии. И даже не само это восстание напугало Ленина и его соратников, а выразивший самую суть народных требований лозунг: «За Советскую власть, но без коммунистов». Народ считал Советскую власть своей, родной (хотя она порой и круто с ним обращалась), но отказывался поддерживать курс на мировую революцию в ущерб развитию собственной страны. Да и сама идея коммунизма как «царства изобилия» уже казалась ему фантастической. Но Ленин сделал из происшедшего совсем иные выводы. Он счёл, что отмена продразвёрстки может послужить самым лёгким началом задуманного им отступления к капитализму. С докладом по этому вопросу он выступил в предпоследний день работы съезда. Он назвал нэп временным отступлением.
Но нэп не был вынужденным временным отступлением ради налаживания смычки города с деревней, «смычка» оказалась прикрытием для восстановления капитализма. Была открыта дорога частному капиталу во всей системе общественного производства. Нечто подобное мы наблюдали и в годы перестройки, когда начали не с предоставления хозяйственной самостоятельности колхозам (которым можно было оставить только поземельный налог), а с открытия «кооперативных» (а на самом деле нэпманских) кафе, в которых нувориши отмывали и приумножали наворованное.
Так же, как в начале 90-х годов, после принятия программы нэпа жизнь в стране несказанно изменилась. Вновь вступила в свои права частная собственность. Неизвестно откуда появившиеся нэпманы с огромными капиталами непонятного происхождения («новые русские» того времени) торжествовали, спекулировали, кутили в ресторанах и всё больше чувствовали себя «солью земли» и хозяевами жизни. Потакая их вкусам, процветала пошлая «массовая культура». В деревне, ставшей после Октября почти сплошь середняцкой, снова вырос и стал задавать тон жизни кулак.
– Думаю, многие не согласятся с вами в такой оценке нэпа. Да вы и сами рисуете картины чудесного возрождения разорённой войной страны, когда после повсеместного голода, словно по мановению волшебной палочки, воцарилось изобилие и прилавки магазинов стали ломиться от товаров. Но ведь так оно и было!
– Да, так было. И сегодня, в результате либеральных реформ, мы тоже имеем возможность любоваться прилавками с десятками сортов колбасы. Только вряд ли все можем полакомиться ими из-за отсутствия денег. Так что нас такое чудо уже не удивляет. В нэповской же России 20-х годов повсеместно царили разруха, безработица, нищета, беспризорщина.
Нэпманы вовсе не стремились развивать производительные силы России, они занимались больше аферами и спекуляциями. Курс на иностранные концессии также себя не оправдал. Кажется, кроме карандашной фабрики международного авантюриста Арманда Хаммера да нескольких горных предприятий в Сибири удачных концессий у нас так и не появилось.
А потому в 1928 году, когда разразился кризис с хлебозаготовками, страна оказалась перед угрозой голода. Стало ясно, что с вольницей для кулаков, каким был нэп, надо кончать. Выяснилось также, что СССР не готов к отражению внешней агрессии и десять лет для индустриализации страны были потеряны. Значит, придётся проводить её форсированно, с напряжением всенародных сил. Значит, и ленинский курс на ослабление государственности (государство в его последних работах отождествлялось с бюрократизмом, с которым надо вести решительную борьбу) тоже должен был быть пересмотрен.
Вот почему курс на индустриализацию, на превращение нашей страны в великую мировую державу, казавшийся оппозиции профанацией марксизма, был с энтузиазмом встречен передовой частью народа. Он отвечал глубинным основам русского национального характера, поскольку наш народ с полной отдачей трудится лишь для великого дела, причём русский человек должен ощущать свою причастность к историческим свершениям своего государства.
– Но мы не должны забывать и другое: какой ценой были осуществлены коллективизация и индустриализация. Корректно ли в этой ситуации сравнивать прорыв, который мы должны осуществить, с произведённым в начале 30-х годов? И полагать, что реальный социализм у нас существовал с времён, когда начали сворачивать нэп до тех пор, пока Сталин не выстроил тоталитарное государство?
– Время от заката нэпа и до тех пор, пока Сталин не разложил «всё по полочкам», характеризовалось громадным проявлением народной инициативы. Перед «низами» открылся путь к вершинам знаний и культуры в их европейском выражении (попытки развития самобытной русской культуры не только не поощрялись, но и решительно пресекались; Крупская даже запретила рассказывать школьникам русские сказки). Ведь Ленин и его окружение были не просветителями народа, которому они открыли путь к знаниям, а культуртрегерами, принёсшими народу передовую, как они считали, культуру Запада. Но даже в этих рамках народное творчество било через край. Такого творческого накала, обилия и разнообразия новых идей, как у нас в 20-е годы, больше, наверное, никогда не бывало во всемирной истории. К тому времени относятся истоки многих новаторских решений, которые вскоре были забыты у нас, но затем их подхватили интеллектуалы Запада. Народ воспринял революцию как свободу, хотя ему и приходилось платить за неё высокую цену...
А теперь о второй части вопроса. Наши патриоты говорят: мы высоко ценим Сталина, который обеспечил победу в Великой Отечественной войне. Я их спрашиваю: а без индустриализации мы добились бы этой победы? Ответ очевиден: нет, конечно. Тогда я задаю другой вопрос: а без коллективизации индустриализация была бы возможна? Тут моих оппонентов берёт оторопь. Хотя ответ лежит на поверхности. Нет, невозможна. И понятно, почему. Нужно было не только строить заводы и фабрики, но и обеспечить их рабочей силой. А её можно было получить только из деревни, заменив единоличный труд крестьянина с сохой на своём крохотном поле коллективным трудом на больших земельных массивах с применением самой современной сельскохозяйственной техники (которой негде было бы развернуться на личных полях в условиях чересполосицы). Только так можно было высвободить в деревне миллионы рабочих рук.
Я согласен с тем, что коллективизация стала настоящей драмой для многих крестьян. Но не могу согласиться с теми её однозначно негативными оценками, которые сегодня преобладают.
– Тем не менее в начале 60-х годов стала очевидной необходимость модернизации сталинской модели экономики, которая к тому времени уже устарела.
– Для модернизации нужна была совершенно новая идеология. На тех идеологических основах, которые господствовали, никакой модернизации, отвечающей нуждам страны, осуществить было невозможно.
В 1936 году Сталин заявил, что социализм в нашей стране в основном построен, то есть первая фаза коммунизма окончилась. Но второй, высшей его фазы почему-то не наступило. Страна оказалась зависшей в какой-то «полуторной» фазе коммунизма. И советским идеологам пришлось всячески изворачиваться, придумывать какой-то период перехода от социализма (который сам был назван классиками периодом перехода) к коммунизму. Поскольку период этого перехода слишком затянулся, пришлось выдумывать ещё периоды развёрнутого строительства социализма, развитого социализма... Всё это становилось просто смешным.
Проведённая же Хрущёвым денежная реформа самым губительным образом отразилась на советских финансах, подорвала курс советского рубля по отношению к валютам капиталистических стран, нанесла удар по механизму снижения цен, который обеспечивался снижением себестоимости продукции. Но окончательно этот механизм был демонтирован в ходе осуществления косыгинской реформы. Это стало таким ударом, от которого страна уже не могла оправиться…
– Вы не преувеличиваете? Ведь реформу всё-таки свернули. Может быть, было больше пользы, если бы её довели до конца?
– Думаю, что это обернулось бы тогда ещё большей бедой: СССР развалился бы на несколько лет раньше…
Косыгин, увидев, что советскую экономику душит «вал», решил перевести на показатели прибыли и реализации продукции все предприятия страны.
В сталинской модели увеличить прибыль можно было только двумя путями: через наращивание выпуска продукции по сравнению с планом и через снижение себестоимости. В новой же модели всё было наоборот. Главное – получить прибыль (в рублях), а сама она образовывалась как жёсткая процентная доля от себестоимости. Получалась зависимость: чем выше себестоимость, тем больше прибыль. Снижать себестоимость было нельзя, потому что вместе с ней падала и прибыль. Значит, невыгодно стало совершенствовать производство. Но и резко повышать себестоимость тоже было нельзя, поскольку существенное увеличение прибыли приводило к росту планового значения этого показателя, и тогда премий и других поощрений не давали. Благодаря этому хитрющему механизму развал получился медленный, ползучий, но неотвратимый.
Реформа стала не общенародным делом, а почти подпольной, хотя и официально допустимой деятельностью небольшого круга руководящих работников разных уровней. Теперь уже весь фонд материального поощрения стал распределяться между узкой группой руководящих обывателей. Так новая модель расколола коллектив предприятия, погасила творческий порыв большинства работников, противопоставила интересы «верхов» и «низов». Все выгоды от «рационализации производства» теперь доставались «верхам», и они направляли деятельность предприятий так, чтобы эти выгоды были как можно большими. По сути, это была уже неформальная приватизация предприятий их руководством, которому оставалось лишь ждать, когда этот переход средств производства в их частную собственность будет оформлен законодательно. Косыгин, советский патриот и приверженец социализма, открыл дорогу Горбачёву и Ельцину, которые демонтировали советскую систему.
Но, пожалуй, ещё более сильный удар нанесла реформа Косыгина по идеологическим и нравственным основам социалистического общества. Советский человек на протяжении почти 40 лет привык ощущать себя участником героических деяний своей страны, имевших всемирно-историческое значение. И вот вместо этого планетарного взгляда ему (уже второй раз за нашу послеоктябрьскую историю) предложили местечковое мировоззрение, призвали его сосредоточиться на поисках выгоды для своего коллектива. Гражданина-революционера решили сделать обывателем. Не будь тогда такой метаморфозы, вряд ли впоследствии либералам удалось бы так легко разрушить СССР.
– Что ж, вы убедительно показали, насколько долго и кропотливо размывался фундамент советской системы, из-за чего это строение рухнуло. Но на чём зиждется ваше убеждение, что капитализм в России никогда не состоится?
– Выбор пути развития можно считать окончательным тогда, когда он отвечает духовному складу народа. Скажем, то, что отвечало духу народов восточно-европейских народов, принадлежащих к западной цивилизации, осталось, удержалось. А то, что пытались сделать в подражание советскому опыту, отпало, не прижилось.
Советский же строй – это исконное качество русского жизнеустройства. К сожалению, у нас до сих пор не было возможности построить жизнь соответственно нашим идеалам (которые мы подчас не осознаём, но они у нас в генах, духовном складе), потому как надо было бросать все силы либо на защиту страны, либо на подготовку к этой защите, либо на восстановление, наращивание военной мощи и т.д. Наша дореволюционная история не является целостной, она как бы распадается на две – царствование Даниловичей и империя Романовых. Русский стиль жизни существовал до Ивана Грозного и в его время, настолько, насколько это было возможно в тех условиях. Династия же Романовых – эпоха всё большего и большего закабаления русского народа Западом и его прислужниками. Однако в 1917 году с кабалой было покончено.
Теперь уже очевидно, что западный либеральный строй в России никогда не утвердится. Пока русские люди существуют, они его не примут. Как только будут убраны искусственные препятствия, навязывание нам западной модели развития, исконные черты советского строя, которые обусловлены характером и идеалами российского народа, непременно возродятся. Причём даже в большей степени, чем раньше, потому что теперь мы можем строить свою жизнь, не оглядываясь на народы других союзных республик.
Я утверждаю, что, несмотря на наличие рыночных отношений, акционерных обществ, банков, фондовых бирж, долларовых миллиардеров и новых русских, у нас нет и никогда не будет капитализма.
– Почему?
– Дело в том, что кроме господства капитала и «эманации» (Вернер Зомбарт) торгашеского духа для возникновения капитализма нужен ещё один фактор – определённый тип человека. Человека западноевропейского – индивидуалиста, либерала и рыночника.
Русская экономическая мысль никогда не сводила хозяйственную деятельность только к деньгам, к подсчёту прибылей и убытков, не отделяла финансовые итоги от духовно-нравственных ценностей, всегда имела перед собой высокий идеал.
По нашему определению, экономика – это наука не о том, почём кубометр бетона и как снизить его себестоимость, и не о том, какими способами современному Дерунову-Колупаеву-Разуваеву увеличить прибыль его частного предприятия. Экономика – наука о том, как нам вести хозяйство, чтобы государство богатело, земля хорошела, а люди становились чище, человечнее, благороднее и жили дольше и радостнее. Наша цель – не общество потребления, а более достойная, духовно богатая жизнь российских граждан. Поэтому для нашей экономики должен стать характерным не цикл «деньги – товар – больше денег», а цикл совсем другого рода: «человек – производство – более совершенный человек». Именно отсутствие частной собственности на землю породило всё мировоззрение русского народа, космизм его мировидения. Нас легче поднять на какое-то общественно значимое дело, как бы лично и не касающееся человека, тогда как у прочих народов грузом висит на ногах собственность.
И президент в России должен быть не политиком, а государственным деятелем. Как говорил Черчилль, политик думает об очередных выборах, а государственный деятель – о следующих поколениях. Но главное – понять, что нынешнее государственное устройство России противоестественно, корабль держится на воде, но плавает кверху килем. Его нужно перевернуть.
– Выходит, наши отцы и деды строили советский социализм, который стал воплощением русской идеи на новом историческом этапе?
– Правильно, только их практическая деятельность не имела никакого отношения к идее коммунизма, как её понимал Маркс. Но идеологи им внушали, что идут они по пути, указанному Марксом, и постоянно на него оглядывались. Это тормозило наше движение, вызвало огромные человеческие жертвы и материальные потери, что в конце концов привело к падению СССР.
– Однако, ошибочно понимая цель своего строительства, русские советские люди всё же достигли, и этого никто не станет сегодня отрицать, выдающихся успехов во многих его областях.
– Вы правы. Мировая история не знает другого такого примера превращения за каких-нибудь 10–15 лет отсталой разорённой аграрной страны в могучую индустриальную державу. И при этом с такими достижениями в социальной области, о которых сотни миллионов людей во всех концах мира могли только мечтать и которые оказали огромное прогрессивное влияние на всю историю планеты в ХХ веке. Это был советский строй, совсем не похожий на коммунизм классиков, даже на его первую, начальную стадию.
В том, что наш народ, который уже не раз в истории доказывал свою способность подниматься на высоты героизма и подвижничества после, казалось бы, окончательных падений, преобразится и на этот раз, у меня нет никаких сомнений. Но для этого нужна власть, понимающая свой народ и способная поставить перед ним великую цель, которую он воспринял бы как свою. Не пойдут наши люди на подвиг ни ради увеличения барышей олигархов, ни ради демократии, прав человека или каких-нибудь других ценностей, чуждых русскому миропониманию. Но когда встаёт великая государственная задача, тогда действительно возникает «общее дело» и тогда, как говорил Гоголь, «вся Россия – один человек!». Тут уже возникают и коллективизм, и общинность, и братство.
Только восстановление чувства причастности каждого нашего соотечественника к делам и судьбам государства способно вывести Россию из того исторического тупика, в котором она оказалась. Впрочем, советизация, как объективное явление, уже идёт сегодня по многим направлениям нашей жизни.

Беседу вёл Александр МЕШКОВ

 
  ©"Литературная газета", 2003;
  при полном или частичном
  использовании материалов "ЛГ"
  ссылка на www.lgz.ru обязательна.  
E-mail web- cайта:web@lgz.ru
Дизайн сервера - Антон Палицын  
Программирование сервера -
Издательский дом "Литературная Газета"