На главную страницу
ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ
№1 (5862)16-22 января 2002 г.

ПЕРЕДЕЛКИНСКИЕ ПРОГУЛКИ

Академик Вяч. Вс. Иванов о знаменитом писательском поселке в беседе с Аллой Латыниной

Мне случалось и раньше брать интервью у Вячеслава Всеволодовича Иванова. Выдающийся современный лингвист, культуролог и литературовед никогда не отказывался от разговора и на специальные, и на самые широкие темы, всегда удивляя собеседника (и читателя) не просто энциклопедической образованностью, но масштабностью, яркостью и своеобразием суждений.

Тема нынешних бесед не продумывалась заранее. Этот материал возник из расспросов, из разговоров за столом и на переделкинских дорожках, которые случаются меж людьми, дружественно расположенными друг к другу и живущими по соседству. В какой-то момент мне стало досадно, что рассказы Вячеслава Всеволодовича Иванова о своем отце, Всеволоде Вячеславовиче Иванове, и матери, Тамаре Владимировне, об их окружении, о переделкинских соседях и переделкинских нравах, о случавшихся здесь печальных и смешных событиях слышит только узкий круг его собеседников. И я попросила разрешения поставить диктофон.

– Вячеслав Всеволодович, как-то вы оговорились, что, очевидно, вы самый давний обитатель Переделкина.

Думаю, теперь это так. Мои родители поселились здесь одними из первых. Дачи были окончательно готовы в начале 1936 года, а я серьезно болел, и меня предлагали отдать в санаторий. Мама не хотела этого, но нужно было найти место, где бы я мог лежать на воздухе целый день. Поэтому мы въехали в немного недоделанную дачу – мне кажется, уже к концу 1935 г. Во всяком случае, в конце февраля 1936 г., когда отмечали 45-летие отца, здесь собрались многие писатели – местные жители, еще новоселы, а мы уже казались старожилами.

– Идея Горького собрать писателей вместе скорее всего была наивно социалистической. Что-то от Кампанеллы есть даже в названии поселка – “городок писателей”. Но Сталин идею одобрил, очевидно, не из романтических соображений. Для чего? Чтобы удобнее было следить за всеми, держать жизнь литераторов под контролем? Или чтоб они следили друг за другом?

– Я много раз об этом думал. С одной стороны, это возможно. С другой – история Переделкина с самого начала показывает, что такое сообщество само по себе порождает возможность сборищ, которые не очень легко контролировать.

Недавно мне попались в печати какие-то очередные материалы из досье КГБ вокруг Пильняка. И там есть такой донос: состоялось чтение поэмы Сельвинского, названы фамилии присутствовавших, в числе которых был мой отец, и сказано: “Впервые за долгий срок Всеволод Иванов разговаривал с Пильняком”. Дело в том, что они были друзьями. Потом отчасти из-за перемены семьи, когда отец женился на маме, перестали общаться.

И вот, увидевшись после большого перерыва, они заговорили. Смотрите, что происходит. Писатели, за которыми следят, встречаются, разговаривают. Это, конечно, опасно. С другой стороны, как проследишь за всем? Ведь неизвестно, о чем они говорили?

Я вам приведу пример из гораздо более позднего времени. Солженицын готовит текст письма к Съезду Союза писателей, который был очень важен не только для нас тогда, – помните? Все этапы создания этого текста, редактирования, обсуждения с друзьями, распространения – все это крайне облегчалось тем, что он жил тогда в Переделкине, у Чуковских.

– То есть, с вашей точки зрения, в периоды относительно вегетарианские географическая близость писателей была плюсом?

В художественном смысле всегда плюсом. Всегда все читали друг другу только что написанное, я много раз присутствовал при чтении стихов Пастернака, прозы Федина, моего отца, многих других авторов. Иные (например, Ахматова) специально для таких чтений к нам приезжали. И эта литературно-критическая деятельность была очень важной частью совместной жизни, которая на самом деле сильно перевешивала опасность слежки.

– А опасность слежки ощущалась как исходящая извне или предполагалось, что и среди соседей по даче могут быть осведомители?

Ну, конечно, были специально здесь поселенные осведомители, из которых главный – Павленко. Так что то, что мы живем на улице его имени, это, конечно, мрачный символ.

– Это многих озадачивает, а некоторых забавляет: Музей Пастернака расположен на улице Павленко.

Да. Про Павленко мы достоверно знаем, что он был вхож к Сталину. Напечатаны документы, из которых ясно, что он вместе с Фадеевым и Берией ночью ходил к Сталину, чтобы обсудить какие-то мрачные дела.

– Но с Фадеевым Всеволод Вячеславович все-таки дружил, а Павленко сторонился, хотя к Сталину-то они ходили вместе.

С Фадеевым отношения были очень сложные, и не только у моего отца. У Пастернака даже еще сложнее.

Когда Фадеев сюда переселился, к нему отошла дача Зазубрина – любимца Горького. Известно, что на встрече Сталина с писателями (в доме Горького) Зазубрин заговорил о культе Сталина. Его арестовали в 1937 году. Тогда Фадеев становится уже главным в Союзе писателей. Фадеев в это время дружит и с Пастернаком, и часто у нас бывает, порой вместе с Пастернаком.

– Разве они не были в ссоре?

Это уже после войны, причем Пастернак не только раззнакомился с Фадеевым, но через каких-то детей, игравших на его участке, просил передать, что не хочет ничего общего с ним иметь.

– Я перебила, вы говорили об отношениях Всеволода Вячеславовича и Фадеева.

Да. Так вот, в тридцатые годы Фадеев работает вместе с отцом в редакции “Красной нови”, с ним на “ты”, у нас бывает. У отца в эту пору появляется масса трудностей с публикациями – Фадеев стремится ему помочь. Но началась война, и все изменилось. В 1942 году Фадеев выступает с какой-то речью в Союзе писателей с политическими обвинениями по поводу отца. Отец пишет ему резкое письмо, порывает с ним, подробно об этом можно прочесть в только что напечатанных дневниках Всеволода Иванова. Затем – послевоенное постановление ЦК о Зощенко и Ахматовой. И Фадеев разражается серией статей против “Серапионовых братьев”. В них есть специальная главка о Всеволоде Иванове как последователе идеалистической философии Бергсона, психоанализа Фрейда – в общем, получается, что он враг марксизма или скорее сторонник других взглядов на мир (что отчасти верно и что Фадеев мог знать и из их устных разговоров). Проходит время, на границе 1947 – 1948 года заново отстроилась эта наша дача. И сюда приезжает Ливанов, который был старым приятелем и собутыльником моего отца. Ливанов через Ангелину Осиповну Степанову, тоже актрису МХАТа, был своим человеком в доме у Степановой и Фадеева. И вот он приезжает к нам с бочонком водки. Именно бочонком. И говорит – пьяный уже – что поставил перед собой задачу помирить Всеволода с Фадеевым. Была у нас такая калитка, которая вела из лесной части нашего участка к Фадееву.

– И во время ссоры ее не заколотили?

Нет, калитка оставалась, хотя тропинка к ней и подзаросла травой. Где-то там и был помещен бочонок (я его физически помню). Так или иначе, бочонок был выпит, и в результате произошло примирение.

– Но ведь причина разрыва не исчезла. Я имею в виду разгромные выступления Фадеева.

Вы знаете, как раз во время этих возлияний Фадеев сетовал, что примирение не произошло раньше, потому что уже прочел гранки очередной своей статьи, где снова обличался Всеволод Иванов. В этом сказался его цинизм.

– И Всеволод Вячеславович по выходе этой новой статьи не прервал возобновившееся общение?

Ну оно, конечно, не было уже столь интенсивным, как прежде. Часто Фадеев заходил к нам в запое или в начале запоя. Это было много раз, вплоть до самого последнего своего запоя, когда он у нас провел почти сутки. Вот в этой комнате.

Перед самоубийством?

За две недели. Он потом бросил пить. Но я с ним виделся еще позже. Я с ним встретился на дорожке в лесу, и он довольно долго со мной разговаривал. Он был абсолютно трезв. Это было уже за несколько дней перед самоубийством.

– То есть застрелился он не в запое, как часто утверждают?

Нет, это как раз неверно было тогда написано. На самом деле он примерно за неделю до самоубийства стал готовиться к нему, писал письма разным людям. А перед самоубийством он провел с нами целый день. Это был самый конец марта – начало апреля. Мы собирались на такую большую прогулку – я, отец, мама. И тут он зашел к нам. Мы сказали, что идем гулять. Он пошел с нами через реку, вместе вернулись, он сидел за столом, пил, рассказывал о своем разрыве с Ягодой и как он писал книгу о Ежове. Просил меня принести Гоголя и читал с выражением – помните – тот эпизод из “Вия”, где Хома Брут летит на ведьме? По-видимому, он был в состоянии некоторого безумия, и ощущения гоголевского героя, летящего на ведьме, ему были близки.

– А что двигало Фадеевым, когда он давал санкции на арест писателей, как вы думаете? Сейчас господствует мнение, что он был исполнителем чужой воли, ломал себя, смирял, чтобы уцелеть самому. Самоубийство ведь тоже свидетельство чувства вины.

В Фадееве были остатки старых представлений о совести. А поступки этому противоречили. Что до исполнения чужой воли, то известно, например, что в деле ленинградского поэта Спасского была телеграмма: “Арестовать Спасского. Фадеев”. Спасский был довольно близкий к Пастернаку человек. У него при аресте взяли рукопись первой части “Доктора Живаго”. Так что это было из арестов вокруг Пастернака.

– А как вы объясняете, что были аресты вокруг Пастернака, но не был арестован сам Пастернак?

Пастернак входил в число людей, на арест которых требовалась санкция Сталина. Сталин же помнил стихи Пастернака о себе и хотел, видимо, чтобы они остались в истории. Вообще, я думаю, ему не чужда была мысль, что эпоха Сталина должна остаться в истории и как эпоха расцвета искусства, крупных поэтов и художников, с ним связанных.

– Ваши родители вспоминали переделкинскую атмосферу периода массовых арестов? Переделкино ведь сильно опустело в эту пору?

Вначале было 26 дач. Не менее 15 их владельцев были арестованы. Получается почти две трети. Причем некоторые дачи арестованных отдавали писателю или политическому деятелю, а того тоже в свое время арестовывали. Здесь ведь не только Каменев жил, но еще несколько политиков, как-то связанных с литературой.

– А где была дача Каменева?

Это давно сгоревший дом у самого берега речушки, впадающей в пруд. По ту же сторону пруда, где была тоже сгоревшая дача Бабеля. В то время перед войной я там часто бывал – в доме отдыха писателей. Его устроили после того, как арестовали Каменева.

– Получается, что именно на месте дачи Бабеля и бывшего Дома творчества не так давно были вырублены деревья и сейчас построены роскошные особняки. История продажи этих земель ужасно запутанна, но те, кто к этому, видимо, причастен, утверждают, эти земли никогда и не принадлежали Литфонду.

Это довольно странно. Я не верю, что нет данных о сгоревшем Доме творчества или о даче Бабеля.

– Как ваши родители относились к арестам?

Вы знаете, очень по-разному. Отец мой отличался двумя необычными качествами – он был физически очень смелый человек, именно физически. Обычная его реакция: когда его будили ночью, он вскакивал с криком “Убью”. Это, безусловно, гражданская война сказывалась. И спал он всегда с револьвером. Была ли у него идея застрелиться, если арестуют, я не знаю, но он всегда имел револьвер при себе. Револьвер я выбросил уже после его смерти.

О психологическом состоянии тех лет можно прочитать в его предельно мрачных дневниках.

Среди маминых рассказов был один, со счастливым концом, но очень точно характеризующий время. Арестовывали ночью, чаще всего сразу после полуночи. Какой-то период арестовывали почти каждую ночь, и мама говорила, что она каждую ночь прислушивалась, не едет ли по нашей дороге машина. Мама в это время была глава совета жен писателей, была очень близка с женой Киршона, который был арестован. Она дружила также с женой нашего соседа по даче Афиногенова, американской коммунисткой, которая приехала сюда строить социализм, и была в полном отчаянии, когда Афиногенов, верный член партии, подвергся колоссальным гонениям в печати и был исключен из партии. Его друг Киршон был арестован, Афиногенов тоже ждал ареста. И тогда жена Афиногенова написала письмо Сталину. Моя мама это хорошо знала – они все это обсуждали.

После письма случилось чудо – полностью все обвинения с него были сняты, пьесы его снова пошли. Он настолько вошел опять в обойму, что во время войны был назначен на крупный пост в Совинформбюро, и погиб осенью 1941 г. скорее случайно: он приехал по делам из Куйбышева и пришел в здание ЦК, когда туда попала бомба.

Я рассказываю об этом потому, что мама на примере своих подруг прекрасно понимала, что значит быть на грани ареста.

В одну ночь машина таки доехала до наших ворот, погудела, дворник открыл ворота. Можно себе представить, что чувствовала мама, пока машина ехала до крыльца. Она часто об этом вспоминала. Оказалось, что машина из “Известий”. Отец мой был корреспондентом “Известий” в это лето 1937 года. И вот таким способом в полпервого ночи ему сообщили, что онвключен в делегацию писателей, которые едут в Финляндию и страны Прибалтики.

– А телефона тогда не было?

Нет, телефоны появились позже – как будто первую линию саперы второпях проложили, когда Сталин захотел поговорить с Фадеевым. Но все равно не обязательно же посылать такое сообщение ночью с нарочным, можно и до утра подождать. Хотя страна тогда переходила уже на этот ночной режим жизни Сталина. Скорее всего, Сталин позвонил в “Известия” с этим своим решением, а там посчитали, что такую новость следует сообщить немедленно.

– Всеволод Вячеславович говорил вам, что он думал о процессах 37-го года?

Он сам считал очень важным, что присутствовал на всех больших процессах, которые были устроены при советской власти, начиная с процесса эсеров в двадцатые годы. Он был на процессе Промпартии корреспондентом, был на Нюрнбергском процессе. Ему казалось, что все эти суды существенны для его понимания истории.

– Он понимал, что эти процессы фальсифицированы?

Он был уверен, что был заговор, во всяком случае Ягоды против Сталина. Как, впрочем, и Фадеев. Фадеев излагал просто факты, из которых следует, что Ягода противостоял Сталину. Что касается Бухарина, то отец от Бухарина и Горького слышал их план создания независимой газеты. Бухарин и пригласил отца в “Известия”, он был там в штате. Это как раз было время, когда его не очень много печатали, поэтому регулярный заработок был существен. Вообще отец знал многих из тех, кто потом был арестован. Блюхер отдал ему свои рукописные материалы – он хотел, чтобы отец написал его биографию. И поскольку отец этих людей довольно близко знал, он мог подозревать, что кто-то из них был против Сталина в большей степени, чем сейчас об этом принято думать.

Конечно, он часто вспоминал “Боги жаждут” Анатолия Франса как наиболее точное изображение нашего времени. Но он был в какой-то степени воспитан гражданской войной, в нем был некий стоицизм. Он не уничтожал никаких документов. Мама настояла на том, чтобы он вырвал из книги Троцкого очень любезную дарственную надпись. С некоторым скандалом он согласился. Но документы, связанные с другими людьми, он не уничтожил.

Что касается его рассказов об эпохе большого террора, некоторые были очень любопытны. Например, история, связанная с арестом Мейерхольда. У них с Мейерхольдом были сложные отношения. Мейерхольд ведь публично выступал против его пьесы “Блокада” с идеологическими обвинениями. Но Мейерхольд был учитель и главный театральный наставник моей мамы, которая начинала как его актриса. И когда Мейерхольд был отовсюду изгнан, он потерял свои партийные черты и остался в компании, которая в это время была уже и компанией моих родителей. Он был близким другом Кончаловских. Они снова стали видеться и вместе встречали Новый год в Доме литераторов – Мейерхольд, мои родители и Кончаловские. За столикк ним подсел Фадеев. Мейерхольд – это рассказ моего отца – прямо напал на Фадеева: “Что за ерунда ваш социалистический реализм, вы просто губите искусство”. И отец говорил, что через несколько дней Фадеев где-то выступил и сказал: “Среди нас есть еще такие люди, которые не приемлют соцреализм”. И более или менее точно процитировал слова Мейерхольда. Это был публичный донос. Вскоре Мейерхольд был арестован.

Фадеев, когда шел гулять, иногда заходил за отцом. Вот они пошли гулять, и, выйдя через лес на какое-то поле, Фадеев сказал моему отцу: “Ты знаешь, Мейерхольд оказался агентом двух разведок”.

– Фадеев верил в то, что сказал, как вы считаете?

Думаю, что нет.

– Тогда зачем он это сказал? Хотел оправдаться – мол, не из-за него арестован Мейерхольд?

Это тот случай, когда обнаруживается противоречие между Фадеевым – человеком и политиком.

Окончание следует

 

© "Литературная газета", 2001

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
ЧЕЛОВЕК
СПОР-КЛУБ
ОБЩЕСТВО
ТЕРРОРИЗМ
ЛИТЕРАТУРА
ПОЭЗИЯ,ПРОЗА
ИСКУССТВО
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ:

ПЕРЕДЕЛКИНСКИЕ ПРОГУЛКИ
Академик Вяч. Вс. Иванов о знаменитом писательском поселке в беседес Аллой Латыниной

Аркадий ВАКСБЕРГ
КОНЕЦ ОБЫКНОВЕННОГО ЧУДА