На главную страницу
ЧЕЛОВЕК
№1 (5862)16-22 января 2002 г.

НЕСЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

7 января, в день Рождества Христова, минуло сорок дней после кончины одного из самых значительных писателей ХХ – века Виктора Петровича АСТАФЬЕВА. В древних русских синодиках (поминальных книгах) дается такое на первый взгляд бесхитростное объяснение главнейших поминальных сроков: в 3-й день лицо умершего изменяет свой вид, в 9-й день разрушается состав его тела, кроме сердца, а на 40-й день разлагается и сердце. Таким образом, если верить православной традиции, 7 января мы поминали сердце русского писателя.

“Для всех лагерей, как правдивый художник, он служит иллюстратором их теорий; он всем нужен, все зовут его в свидетели, как человека, видевшего предмет спора – народ, и все ступени его упадка”, – писал на рубеже ХIХ –начала ХХ веков о творчестве молодого М. Горького виднейший консервативный публицист М.О. Меньшиков.

В вехах человеческой, да и творческой судьбы Астафьева очень много горьковского. Самоучка. Ранняя тяга к сочинительству. Астафьев вспоминал: “Моя бабушка Катерина, у которой я жил, когда осиротел, меня называла “врушей”... На фронте даже от дежурств освобождали ради этого”. Бабушке и дедушке – особый поклон от обоих писателей. Как и Алексей Пешков, Витя Астафьев рос полусиротой (мать утонула в Енисее, когда мальчику было 6 лет), воспитывался в семье деда и бабки. Как и его предшественник, подростком ушел в люди, государственных университетов не кончал, обучаясь в своих. Словом, оба принадлежали к характерному русскому типу, который в Америке называется “self made man” (человек, сделавший сам себя). И один, и другой начинали свой писательский путь как провинциальные журналисты, первые свои рассказы напечатав в малоизвестных газетах (Горький в тифлисском “Кавказе”, Астафьев в “Чусовом рабочем”).

Впрочем, в дальнейших их судьбах есть одно крайне важное различие, несомненно, повлиявшее на все творчество Астафьева. Горький в первой русско-германской войне не участвовал, занял красивую пацифистскую позицию, почти свободно (это при царском-то режиме и в условиях военного времени!) отражая ее в собственном журнале. Никому еще в стране не ведомый (кроме собственной, разбросанной по Сибири родне), Виктор Астафьев пошел на вторую русско-германскую добровольцем. Шоферил, служил связистом, артразведчиком, воевал на Курской дуге, в Польше, был тяжело ранен. Уже потом он найдет гениальное определение Музе русских писателей-фронтовиков, за исключением тех, разумеется, кто сделал на военной теме слишком уж блистательную писательскую карьеру. Контуженая муза. И тут уже его рука через голову Горького тянется к Некрасову, тоже, правда, не воевавшему, но резче других поэтов Золотого века провидевшего, что случится с русской Музой в не очень-то далеком будущем. “Прибрела на костылях...” – сказал он в “Последних песнях” о небожительнице, воспетой лириками всех эпох. Нут-ка, поэты, объясняйтесь калеке в вечной любви!

Кстати, Астафьев (в этом тоже его косвенная близость к Горькому и прямая к глубинной традиции русской классики) никогда не пел войну как ратный подвиг, тем паче как символическую страду, где пожинаются человечьи тела. Откуда вообще могли взяться в нашей литературе с ее – все-таки! – коренным антивоенным пафосом державно-милитаристские мотивы – уму непостижимо! Уж не от “Слова ли о полку...” с его плачем и стоном над павшими, с его черным солнцем, закрывшим белый свет? Не от “Бородина” ли Лермонтова, где “ядрам пролетать мешала гора кровавых тел”, не от его ли тем более “Валерика”, где война с черным сарказмом сравнивается с трагическим балетом, где во время боя, впрочем, прямо и не один раз названного резней, солдаты “тащат за ноги людей и громко кличут лекарей”, где “ручей телами запрудили” и “мутная волна была тепла, была красна”?

Виктор Астафьев, едва ли не единственный русский солдат (даже не боевой лейтенант), поднявшийся на самую вершину литературного Олимпа, о войне писал или очень скупо, или с яростным отвращением, увы, разрушающим самую ткань его, астафьевской, между прочим, чрезвычайно тонкой и деликатной художественности. Сначала о войне долго молчал. Потом написалась “Пастух и пастушка” – повесть не о войне, но о любви на войне, вдобавок с настолько загадочной метафизической начинкой, что и сам писатель (его устное высказывание) не до конца ее понимал.

Последнее его крупное произведение – “Прокляты и убиты” – замышлялось как книга именно о войне. В ней есть нечеловечески грязные и страшные страницы. Но, может быть, именно это стало причиной того, что контуженая муза не выдержала, не добрела до финала и незаконченная книга в результате рассыпалась на несколько повестей из послевоенного времени. И вот среди них-то, по крайней мере, повесть “Веселый солдат”, почти по единодушному признанию читателей и критики, отлилась в шедевр, равный лучшим образцам астафьевской прозы. Отчего это так? Оттого, что природу не обманешь. А природа астафьевской Музы в сердечном отношении к миру, в сопричастности чужим страданиям, а не в – справедливом даже – обличении внешних обстоятельств, вызывающих эти страдания, и плохих людей, создающих эти обстоятельства.

В несомненно самом совершенном из крупных произведений Астафьева, в повествовании в рассказах “Царь-рыба” есть только один выпукло-отрицательный персонаж – липовый “сверхчеловек” Гога Герцев. Эпизодически мелькают еще хамоватые рожи “хозяев тайги”, насилующих природу ради шальных денег, и какие-то невнятные “туристы”, которых писатель как-то собирательно люто ненавидел, не понимая, видимо, что турист туристу рознь и городской человек тоже имеет некоторое право на глоток чистого воздуха и незагаженный водоем и что город коптит небо и отравляет воду не только для собственной услады, но и для развития деревни тоже. Однако и Герцев в итоге вышел какой-то несчастненький, бестолковенький. Пожалеть его, из-за своего каприза едва не угробившего Элю с Акимом, может быть, и нельзя, но и ненавидеть нельзя. Не дает нам Астафьев этой возможности, потому что нет этого в его писательской природе. А злость что ж? Она приходит и уходит. Важно то, что остается.

А остается невиданная по художественной щедрости галерея человеческих лиц, которые, по Константину Леонтьеву, и являются истинным богатством всякой нации. Сколько этих лиц в одной “Царь-рыбе” – невозможно сосчитать! Но все они прочно западают в память и на каком-то уже подсознательном уровне меняют твое отношение к миру, людям, России. Читатель, сердечно проникший в Астафьева (сколько их – наверное, миллионы!), никогда уже высокомерно не посмотрит на простого человека, на самого неказистенького, самого на поверхностный взгляд недалекого и глуповатого. Он, скорее, задумается над собственной “сложностью” – так ли она на самом деле “сложна”?

Потрясающие такт и деликатность. Но и вместе с тем какое-то удивительно свойское, “коммунальное” отношение к своим персонажам. Да и какие они персонажи, все эти братаны Коляны с коричневыми обветренными лицами и вставными (в лучшем случае) зубами! У них и слова, и жесты такие же, как у автора. Только он, в отличие от них, обладает двойным зрением и видит свое со стороны. Он не адвокат этим людям, как Короленко, но и не беспристрастный художник, как Чехов. Ближе всех ему, конечно, едва было не погибшая традиция Ивана Шмелева, впрочем, освобожденная от некоторой доли ностальгической благостности.

Подозреваю, что для Астафьева-художника не существовало так называемой проблемы России – ни в личном, ни во вселенском масштабе. Какая еще, прости Господи, проблема! Вот заботы чалдонских ребятишек, выбравшихся из душной избы после нескончаемой зимы на свет Божий и собирающих на припеке дикий лук, щавель, а если повезет, то и яйца крякв и куликов, – это проблема живая, трепетная, сердечная!

Поздние рассуждения Астафьева (главным образом в слишком многочисленных интервью, но они, увы, перетекали и в прозу) о русском характере, о его отрицательных качествах, то, на чем сломали копья претендующие на писателя критики и публицисты враждебных лагерей, да простят меня поклонники Виктора Петровича, отличались удручающим однообразием. Дело не в том, что это была неправда. Это была, допустим, правда. И пьют на Руси по-свински, и воруют своё же, и работать без прямой нужды или без палки не хотят. Сложная страна и трудный народ, и немцы с ним не справились бы, даже если бы и завоевали. Дело в том, что правду эту на хлеб не намажешь и людям, в который раз обманутым, обобранным и оттого сильно обозлившимся, делать с той правдой решительно нечего. Трудиться? Разве они не трудились? Разве сам Астафьев не показал, каких трудов стоило русскому человеку выжить и вырастить детей, некоторые из которых потом становились нобелевскими лауреатами?

Но там, где Астафьев показывает, как солят капусту, копают картошку, ловят рыбу и варят уху на Боганиде, то есть занимаются самым простым и самым Божеским делом (и оттого пусть и не часто, но озаряет этих людей, по словам писателя, “сердечное высветление”), – вот за это свидетельство, за этот бесценный опыт писатель удостоился и удостоится не одного благодарного читательского поклона. Потому что это свидетельство за человека перед Богом. Не адвокатура. Свидетельство.

Сороковины Виктора Петровича пришлись на Рождество. В России принято искать какие-то намеки в подобных символических знаках. Рождество – праздник не только самый радостный, но и самый как бы “человечный”. Это вертикаль сверху вниз – от Бога к человеку. Подарок миру Спасителя. Чем ответил человек на этот Подарок? Астафьев-публицист не раз высказывал крайне пессимистические мысли на этот счет. Но творчество его пело о другом.

Да, человек в беде. Да, история человеческая все больше становится печальным детективом, где уже нельзя различить жертв и преступников. И выхода из этой ситуации, если смотреть правде в глаза, нет. Испортили песню, дураки!

Однако история не шахматы, где либо выигрывают, либо проигрывают, либо смиряются на ничью. Она бесконечно сложная сумма личных опытов, которые так великолепно умел изображать Астафьев, сам до конца не зная, как к этим людям относится, но сердечно чувствуя неслучайность их бытия.

Человек не может быть просто проклят и убит. Все творчество Виктора Петровича мудро возражало против этого.

Павел БАСИНСКИЙ

 

ИНФОРМАЦИЯ


Коллектив “ЛГ” выражает искреннее соболезнование многолетнему другу и автору газеты поэту Евгению Евтушенко в связи с постигшим его горем – смертью матери Евтушенко Зинаиды Ермолаевны.

 

Коллектив “ЛГ” выражает искреннее соболезнование сотруднику группы выпуска Роману Родионову в связи с постигшим его горем – смертью после тяжелой и продолжительной болезни отца Родионова Вячеслава Ивановича.

 

ОТ УРАЛА ДО ЧЕЧНИ

пройдет “Рейс мира”, несущий надежду

Саид МАМЕДОВЧерез пол-России – от Урала до Чечни – пройдет 20-тонный трейлер, останавливаясь в 11 городах, где переселенческие организации начали еще в декабре собирать гуманитарную помощь для детей, пострадавших в войне. В школах проводятся уроки толерантности. Собраны мешки писем школьников с новогодними поздравлениями “незнакомому чеченскому другу”. Маршрут рейса: Екатеринбург – Казань – Пенза – Владимир – Рязань – Москва – Воронеж – Ростов-на-Дону – Ставрополь – Назрань – Грозный.

Эту акцию давно мечтала провести переселенческая организация “Уральский дом” из небольшого города Заречный. Их проект поддержал Институт “Открытое общество”. В Екатеринбурге была создана коалиция общественных организаций в поддержку “Рейса мира”. Подобные коалиции создаются в 10 других городах по пути следования рейса. Соорганизаторами акции в Москве стали такие авторитетные общественные организации, как “Мемориал”, Московская Хельсинкская группа, Музей и общественный Центр им. А.Д. Сахарова. Большую поддержку акции оказало общественное движение “За либеральную Россию”. Акция, начатая переселенцами, становится общероссийской.

“Рейс мира” – не только гуманитарная помощь. В каждом из 11 городов пройдут митинги-концерты. Откликаются на приглашение популярные артисты, авторитетные общественные деятели и представители властей. К “Рейсу мира” подключился “Интерньюз”, имеющий корреспондентов на региональных телестудиях. Благодаря ТВ многие тысячи россиян приобщатся к этой акции, которая, надеемся, станет духовным событием в жизни нашего общества.

8 января “Рейс мира” стартовал из Екатеринбурга. Четыре тысячи километров по заснеженным дорогам, через пургу, туман и морозы – путь нелегкий. Главное Управление ГИБДД МВД обязало сотрудников обеспечивать безопасность движения – во все регионы по пути его следования уже посланы две телеграммы. Это будет первый прецедент сотрудничества “Форума переселенческих организаций” с МВД России, в ведение которого передана теперь миграция.

“Рейс мира” – напоминание россиянам, уже уставшим думать о чеченской войне, что прекращение этого безумного кровопролития в какой-то степени зависит и от каждого из нас. Война идет не только “где-то там, в Чечне”. Эхо ее жестокости и ненависти разносится по всей России. Нет, наверное, уже ни одного города в стране, где матерям не привозили бы сыновей в цинковых гробах. (Детям погибших военнослужащих “Рейс мира” тоже везет подарки.) А те “наши мальчики”, которым повезло остаться невредимыми, возвращаются из ада с покалеченными душами, и жить рядом с ними окружающим будет нелегко, да и опасно.

Но виноваты ли мирные жители Чечни, что их судьбы стали разменной монетой в этой войне? А полтора миллиона чеченцев, издавна живущих в разных регионах России, за что получают клеймо “врага”? Нет, мира в Чечне не будет, пока не восстановится мир в душах россиян.

17 января “Рейс мира” прибывает в Москву. Встреча состоится в Центральном Доме архитектора. В благотворительном концерте, который будет одновременно и митингом, согласились участвовать Григорий Явлинский и Виктор Берковский, Сергей Ковалев и Елена Камбурова, Сергей Юшенков и Юлий Ким. И многие другие известные люди страны.

Лидия ГРАФОВА,обозреватель “Литературной газеты”, председатель исполкома “Форума переселенческих организаций”

© "Литературная газета", 2001

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
ЧЕЛОВЕК
СПОР-КЛУБ
ОБЩЕСТВО
ТЕРРОРИЗМ
ЛИТЕРАТУРА
ПОЭЗИЯ,ПРОЗА
ИСКУССТВО
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе ЧЕЛОВЕК:

Павел БАСИНСКИЙ
НЕСЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Лидия ГРАФОВА
ОТ УРАЛА ДО ЧЕЧНИ
пройдет “Рейс мира”, несущий надежду