На главную страницу

ЛИТЕРАТУРА

№2 (5908) 22-28 января 2003 г.

СВЕДЕНИЕ СЧЕТОВ


Павел БАСИНСКИЙ

“НАЕДИНЕ С ТОБОЮ, БРАТ...”

Тургенев. Первый том, первый рассказ, первая страница, первая строка: “Кому случалось из Болховского уезда перебираться в Жиздринский, того, вероятно, поражала резкая разница между породой людей в Орловской губернии и калужской породой”.

Только с возрастом начинаешь понимать коварство этой фразы из “Хоря и Калиныча”, которая и сегодня как бы хитро посмеивается над нашими расхожими представлениями-суждениями о России. Что такое перебираться из Болховского уезда в Жиздринский? Это шаг или верста? Лодочная переправа или хлипкий мостик? Цветущий луг, заснежененное поле или болото непроходимое? Лес непролазный? Тропа заветная?

Как увидеть границы между соседними районами? А между тем они, несомненно, какие-то были и есть и угадывались не только по смене определяющих слов на табличках райкомов партии. Где, в какой точке, на каком взгорке подмосковный лес вдруг решительно становится тверским лесом? В Спас-Заулке или в Завидове? А ведь становится!

Подмосковный лес чуточку побогаче, пообъемнее, чуточку красками понасыщенней... Какой-то он более пассионарный, что ли (если глупость сморозил, извините). Только почувствовав это, я однажды душой, а не умом понял, почему Москва в свое время Тверь одолела. Не без боли почувствовал, потому что тверской край мне как раз ближе к сердцу.

Вся русская литература – это еще и бесконечный географический роман. Даже умирая, ее герои держат перед глазами необъятное русское пространство.

“Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть: На свете мало, говорят, мне остается жить! Поедешь скоро ты домой: Смотри ж...”

И вся, вся старая русская литература такая... Но в последнее время как-то это из нее улетучилось.

Топонимика, этнография-то остались, но какие-то они статические. Либо греки крымские, либо мужички архангельские, либо иммигранты в Нью-Джерси. А загадки общего пространства, звенящего и разрывающего душу (но и врачующего ее), как в гоголевской поэме о тройке, нет и в помине.

Вот это вдруг снова зазвучало в недавно изданной иркутским издательством Геннадия Сапронова переписке Виктора Астафьева с Валентином Курбатовым (“Крест бесконечный”). “И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей” (Гоголь. “Мертвые души”).

Курбатов сидит в Пскове и бедствует, и мотается в коварную Москву копеечку перехватить. Астафьев – сперва в Вологде, а потом – надолго, до конца – в Красноярске и Овсянке. Астафьев уже не бедствует, но “бедует” все равно изрядно: смерть дочери, двое внуков на шее, болезни, болезни, болезни проклятые и прочее.

Сказать, что он был сложным человеком – ничего не сказать. В Астафьеве воплотилась вся советская эпоха, весь этот наш раздрай чудовищный, все эти наши шрамы и рубцы духовные, которые кромсать, отделяя хорошее от плохого, уже нельзя – бесчеловечно! – можно только медленно, медленно лечить, выхаживать несчастную нашу национальную душу.

Курбатов при Астафьеве чем-то подобным и занимался, может, поэтому так и тянуло несносного временами Петровича к этому красноречивому псковскому затворнику.

Кстати, известное курбатовское красноречие я в этом контексте совсем иначе оценил и прочувствовал.

Все ж таки красиво, правильно говорить – это дар и дар редчайший! Мы же потонули в нашем косноязычии, надругались над изысканной красотой плавной русской речи, разучились любоваться ясными смыслами и точными фразами.

Вообще эта книга на очень многое заставляет посмотреть совсем иначе. Например, именно ее я назвал бы истинными поминками по советской литературе. Виктор Ерофеев двенадцать лет назад не поминки организовал, а дележ собственности покойника. Как отчаянно он топтал в той статье “деревенщиков” (к тому времени, как явствует из переписки, уже расколовшихся, разбежавшихся по провинциальным углам и отнюдь не составлявших некое “заединство”)! И как настырно напоминал о “другой”, “альтернативной” литературе! Кто знает, что такое родственная свара после похорон, тот поймет. Но на поминках все же стараются держаться пристойно...

Уж как ругался, как матерился Виктор Астафьев на соцреализм, на прозу о войне, даже на достойную! Все хотел правду свою сказать и сказал в конце концов. Но пришли наследники, быковы, курицыны, и охнул старик!

“...ребята, литературой вскормленные, от нее же и хлеб насущный имеющие, совсем попрали земные ощущения и ориентиры дорожные, что прежде называли верстовыми столбами”. Тут сквозь ворчание прорывается настоящая боль: он, Астафьев, всю жизнь вынашивал в себе свою правду, а новое поколение над самой идеей правды смеется. Еще один рубец на национальной душе.

Удивительно емкая и сложная переписка! Но за всем этим мне полюбилось в ней главное, то, о чем я написал в начале заметок. Пространство! Невидимое, но и отчетливо воспринимаемое наше российское пространство. Звенящее туго натянутой струной. Не лопнувшей еще, нет!

“Наедине с тобою, брат, хотел бы...”

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ПОЭЗИЯ
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
КНИЖНЫЙ САЛОН
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе ЛИТЕРАТУРА:

ЗНАТЬ ИЛИ НЕ ЗНАТЬ?