На главную страницу
КНИЖНЫЙ САЛОН
№2 (5908) 22-28 января 2003 г.

ИНСТИНКТ РОДИНЫ

Станислав Куняев.
Поэзия. Судьба. Россия.:
В 3-х книгах. –
М.: Наш современник, 2001 – 2002.

Эта книга была в равной мере обречена и на успех, и на скандал, они были запрограммированы в ней, как праздник и похмелье, как красота розовых бутонов и колючие шипы на их стеблях или же как боль от выдираемого стоматологом зуба и осознаваемое одновременно с ней чувство избавления от мучений. Да, собственно говоря, разве и могло быть по-другому с жанром, представляющим собой заведомо субъективный взгляд пишущего на события, в которых участвовало множество других (причем еще не умерших на момент опубликования мемуаров) людей, имеющих об этих самых событиях такое же заведомо субъективное – и кардинально отличающееся от взгляда мемуариста – мнение? Неудивительно, что скандал разразился сразу же, едва только в номерах “Нашего современника” начали появляться отдельные главы книги воспоминаний Станислава Куняева “Поэзия. Судьба. Россия”, воссоздающей не столько, может быть, биографическую канву жизни самого поэта (хотя в ней немало места уделено и его родословной, и непосредственно годам становления личности будущего руководителя “Нашего современника”), сколько идеологическую, мировоззренческую и творческую атмосферу всей его эпохи.

Такие скандалы, по сути дела, являются почти неизбежным побочным эффектом мемуарного жанра, они случаются практически всегда, когда читатель ищет в чужих воспоминаниях прежде всего СЕБЯ, а не запечатленное в них мемуаристом ВРЕМЯ. “Неправда! – кричит он в возмущении. – Дырка была у меня не на левом носке, а на правой перчатке! Это недопустимое искажение исторической правды!” И в качестве сатисфакции требует опубликования опровержения в прессе. Я хорошо помню, сколько негодования, возмущения и споров вызвали в свое время напечатанные в “Новом мире” художественные мемуары Валентина Катаева “Алмазный мой венец”, в которых под различными кодовыми именами (командор, мулат, птицелов, королевич, ключик и т. д.) были изображены окружавшие писателя в юности классики молодой советской литературы – Пастернак, Маяковский, Есенин, Багрицкий, Олеша и другие. И что бы там кто ни говорил и ни писал об этой книге, а для меня она и по сей день остается одной из самых горячо любимых и перечитываемых. Потому что мне, честно говоря, не так уж и важно, кто именно из поэтов 20-х годов, работая в “Окнах РОСТА”, подкладывал себе по совету Маяковского под голову полено вместо подушки (чтоб надолго не разоспаться), – мне важно то, что ни после какой другой мемуарной книги мне не хочется с такой силой писать самому, как после “Алмазного венца”, в котором Катаеву с необыкновенной живостью удалось передать творческую атмосферу своей эпохи. Да, он оставил в стороне политику и ни словом не упомянул о происходившей в те времена травле крестьянских поэтов, но зато блестяще показал, что начало XX века в России было похоже на бурлящий творческий котел (чего не скажешь о начале века XXI, хотя мы вроде бы и находимся в формально схожих исторических ситуациях) и эта неудержимая созидательная энергия еще и сегодня переплескивается через края его книги, заряжая читателя жаждой самостоятельного творчества.

Вот и изданная “Нашим современником” книга воспоминаний Станислава Куняева “Поэзия. Судьба. Россия” (третий том которой – “Шляхта и мы” – появился отдельным изданием в конце 2002 года) произвела примерно такой же эффект, вызвав одновременно и бурный восторг, и раздражение, и возмущенные критические окрики по своему адресу. Причем ладно бы негодование исходило со стороны одних только идейных противников автора, что было бы и предсказуемо и понятно, но ведь обиделись в первую очередь представители своего же лагеря, так сказать, сторонники и соратники.

Но зато уж и положительные отзывы, полученные на публикацию журнальных глав книги, были написаны на самом высоком градусе благодарности: “Уважаемый Станислав Юрьевич! Только что закончил читать Вашу книгу воспоминаний. Переживаю просто бурю чувств... Через нее пришло осознание того, что честное, правдивое слово – главный рубеж обороны русского самосознания”; “Мы, русские люди, читаем Вас, истинно русского, и прозреваем, и вдохновляемся. Заново открываются глаза”; “Из множества превосходных качеств у книги есть одно, может быть, самое удивительное и даже мистическое – она будит даже не национальное самосознание, а буквально – инстинкт Родины...”

Не знаю, может быть, это прозвучит и гипотетически, но думаю, что вряд ли подобные отклики возможны в адрес книг мемуаров А. Вознесенского или же книги Е. Евтушенко. Да и упомянутая мною выше мемуарно-художественная повесть В. Катаева тоже вызывает эмоции совсем другого рода – они будят в читателе жажду творчества, тоску по культуре, стремление к восприятию действительности через художественные образы, но уж никак не ИНСТИНКТ РОДИНЫ. Да было бы, пожалуй, и странно, если бы дело обстояло иначе! Ведь, что греха таить, правда глазами патриота и правда глазами демократа – это (и этого сегодня просто нельзя не видеть) две субъективно разные правды, не только очень мало похожие одна на другую, но и открыто противоборствующие между собой, а порою так даже и взаимоперечеркивающие друг друга. Однако (и этого сегодня тоже нельзя не понимать) только их СУММА оказывается способной дать представление о той правде, которую можно назвать более-менее полной или объективной, потому что, как бы ни был нам интересен сам автор воспоминаний, а главным героем его книги является все же не он, а единственно такой персонаж, как “слом времени”. Так, например, вспоминая о самоубийстве маршала Ахромеева, не выдержавшего разрушения того строя, которому он служил всю свою жизнь, он пишет: “На сороковой день после его смерти, когда родные и друзья пришли на Троекуровское кладбище, то увидели посреди разрытой и оскверненной могилы тело маршала, выброшенное из гроба. Маршальский мундир, в котором его похоронили, был украден”.

Однако же свести содержание куняевского трехтомника единственно к обличению сегодняшней власти в России – значило бы не увидеть в нем чуть ли не девяносто процентов того, ради чего он, собственно говоря, и написан. Потому что намного сильнее множества других мотивов выделяются в этой книге две такие ярко выраженные (и без всякого преувеличения остросюжетные) линии, как борьба за становление русской национальной литературы (особенно ее поэзии) и борьба за становление русской национальной государственности.

Наверное, размышляя над трехтомником С. Куняева, можно было бы обойти эту опасную для всякого пишущего тему и ограничиться разговором об одной только литературной составляющей его мемуаров, тем более что это действительно самая интересная из ее слагаемых, включающая рассказы о многолетней дружбе и встречах с такими писателями, как Владимир Соколов, Вадим Кожинов, Николай Рубцов, Анатолий Передреев, Борис Слуцкий, Александр Вампилов, Евгений Евтушенко, Игорь Шкляревский, Эрнст Портнягин, Федор Сухов, Татьяна Глушкова и многие, многие другие. Да чего стоит одна только глава о композиторе Георгии Свиридове!

Надо признать, книга Станислава Куняева читается на одном дыхании. Переворачивая ее последнюю страницу, чувствуешь себя не просто обогащенным новыми фактами, но и наполненным высочайшим духом патриотизма и неудержимой жаждой совершить что-нибудь полезное для Родины, русского народа и русской культуры. До такой степени, что первое время даже и не замечаешь, что прошедшая перед твоими глазами история идеологической битвы за Россию оканчивается ее полнейшим поражением. Вот она – торжествующая в трех томах Куняева русская идея, а вот – сразу же за обложкой его книги – поверженная на обе лопатки страна с подступающими к ее границам натовскими базами, утекающими за границу мозгами и капиталами да вымирающим (вариант: вымерзающим) народом. Который, насколько я понимаю, меньше всего думает сегодня о том, чтоб в доме было что читать, и больше всего о том, чтоб было что считать. Хотя именно это-то (и Куняев это отлично чувствовал!) как раз и низводит великие народы мира до уровня просто среднестатистического НАСЕЛЕНИЯ...

P.S. Эта рецензия была уже написана, когда в первом номере газеты “Московский литератор” за 2003 год появилась статья Валентина Сорокина “Путь в одиночество”, в которой оценка личности Вадима Кожинова и его роли в русской литературе диаметрально отличается от той, что вытекает из мемуаров Куняева. С учетом того, что мне сорокинский взгляд на Кожинова несколько ближе куняевского, я понимаю, что и другие главы “Поэзии. Судьбы. России” могут быть встречены читателями с самыми неоднозначными, возможно даже, взаимоисключающими оценками. Но, как показывает опыт, именно это и обеспечивает произведению шанс на долгую жизнь в литературе.

Николай ПЕРЕЯСЛОВ

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ПОЭЗИЯ
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
КНИЖНЫЙ САЛОН
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе КНИЖНЫЙ САЛОН:
Александр ЯКОВЛЕВ
СМОТРЯЩИЕ НА ЗВЕЗДЫ
Сергей ЛУКОНИН
ВСЕВОЗМОЖНОЕ СОВЕРШЕНСТВО

Виктор ШИРОКОВ
ДУША ДРУЗЕЙ

ГЮНТЕР ГРАСС:
ПО ТРАЕКТОРИИ КРАБА С ЖЕСТЯНЫМ БАРАБАНОМ
СО СТОЛА ИЗДАТЕЛЯ
“РУССКIЙ МIРЪ” ЭТО И БЫТ, И БЫТИЕ РОССИИ
ВКРАТЦЕ
Елизавета БАЛДАНМАКСАРОВА
НЕ ТОЛЬКО “БЫТЬ”, НО И “СТАТЬ”
ТАЙНА ДНЕЙ ПОСЛЕДНИХ
СЕРГЕЙ КАРА-МУРЗА И ЕГО УРОКИ ГРАЖДАНСТВЕННОСТИ
Анна ШИРЯЕВА
Ольга РЫЧКОВА

Александр МИЛЯХ
ЛЮБЛЮ ЛЮБИТЬ

Надежда ГОРЛОВА
БИБЛИЯ ЧЕМОДАНОВ
Лев ТОДОРОВ
ВРЕМЯ НАХОДИТ СВОЕГО ПОЭТА
НОВИНКИ ДЕЛОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Николай ПЕРЕЯСЛОВ
ИНСТИНКТ РОДИНЫ
Надежда ГОРЛОВА
БЕЗ ДЕШЕВОГО БЛЕСКА
СТРАННЫЕ ВОПРОСЫ…
Ксения ЗУЕВА
ПРАЗДНИК В РЫБНОМ
Сергей БОЙКО