На главную страницу
ЛИТЕРАТУРА
№5 (5865)6 -12 февраля 2002 г.

СУМЕРКИ ЛИТЕРАТУРЫ: ЗАКАТ ИЛИ РАССВЕТ?


СНОВА ДА ЛАДОМ

Продолжаем дискуссию, начатую А. ЛАТЫНИНОЙ и П. БАСИНСКИМ и продолженную статьями А. ВАРЛАМОВА, С. КАЗНАЧЕЕВА, В. БОНДАРЕНКО и Л. ПИРОГОВА.

Валентин КУРБАТОВ

Рисунок из книги “Притчи царя Соломона” (Издательство “ЭКСМО-Пресс”)Ах, эти “сумерки литературы”! Кажется, у нас о них прямо с рождения литературы и говорят. А уж в последнее десятилетие так и без всякой паузы. Только оплакали ее, матушку, в Красноярске, как понесли отпевать в Петербурге, там помянули, а она уж в Иркутске на ладан дышит. Где-нибудь да сумерки – при наших-то часовых поясах на полмира. Так, можно сказать, в сумерках и живем, и пишем о них, как бросаем курить, несколько раз в году. Я сам сколько раз делал это.

А поглядишь соседний рецензионный отдел в тех же печалящихся газетах и журналах – похвальные слова чередой: и та книжка хороша, и эта прекрасна!

Так что ж, не права А. Латынина, заговорившая о сумерках? Не прав П. Басинский, которого “тошнит” от “хорошей литературы”? Не прав А. Варламов, говоря о “карманной прозе для расслабленного читателя”?

Правы! Правы! То-то и беда, что правы. Пока одну книжку читаешь, оно вроде и ничего, даже премию для нее (если в жюри состоишь), не кривя душой, похлопочешь. А как поглядишь пошире, хоть в десятилетие, как А. Латынина поглядела, так все на место и встанет, и настоящая мера все должным образом и определит. И все “букеры” и “антибукеры”, “триумфы” и “бестселлеры” словно съежатся. А про Государственную премию никто и не вспомнит, словно и нет такой, хотя именно она и должна бы быть главной в системе координат.

Большое количество премий вроде хорошо для писателя (жить-то на что-то надо!), но оно пагубно для читателя. А там и для самого писателя. Оно сбивает с толку и уничтожает критерии. Попробуйте поверить в серьезность “Триумфа”, если он дается в один год печальнейшему, горькому астафьевскому “Веселому солдату”, выплаканному сердцем и оплаченному жизнью, а в другой – узорчатой, равнодушной, брезгливой к русскому человеку и его истории толстовской “Кыси”. Как ни бейся, чтобы понять логику высокой комиссии, ее нравственные и художественные принципы – не вместишь. И уже не удивишься, что одну и ту же книгу или одного автора могут и на Букера и на Антибукера предложить, хотя эти премии, уже по самому имени своему, взаимоисключающие. Я уж не говорю о том, что премии “анти” должны, очевидно, вычитаться у автора (или у Букера), а не даваться ему, раз уж они “анти”. Но кто же сегодня вслушивается в слова?

И вот А. Латынина перебирает книги букеровских лауреатов и отодвигает их одну за другой – не то, не то… А П. Басинский, воздавая должное “хорошей литературе” и ее несчетным сегодняшним мастерам (и ведь подлинно, как умны В. Маканин и Ю. Буйда, как стилистически изобретательны А. Уткин и В. Назаров, как изобретательно интеллектуальны В. Пелевин и А. Слаповский), все равно говорит: “Тошнит!” Представляю, как обидно слушать это авторам, от лица которых А. Варламов остерегающе зовет критиков: “поаккуратнее”.

И все втайне и въяве тоскуют по реализму, народности, здоровой простоте, которая еще вчера казалась постной и отпевалась той же А. Латыниной или Вик. Ерофеевым, жадно справлявшим “поминки по советской литературе”. И тоскуют не только объевшиеся постмодернизмом “старики”, но вот и 21-летний Сергей Шаргунов в “Новом мире” не от одного себя говорит: “Два старших брата (Пелевин и Сорокин) раскатисто похохатывают над беспомощным Ноем (традиционная литература), но младшенький не желает смеяться. Грядет смена смеха. Грядет новый реализм”. И что уж совсем замечательно, словно заглянув через плечо В. Непомнящего, утверждавшего в “Литгазете”, что “высокую культуру надо навязывать”, наплевав на “свободу”, как детей удерживают от красного света на переходе, Сергей тоже стоит за “насаждение” литературы высокого реализма и ободряет себя и нас, что “литература неизбежна”.

Неизбежна-то неизбежна, но ведь и сейчас не хочется в “прочерке” жить. И сейчас душа просит настоящей силы, “утоления жажды”, а не “хорошей литературы”. Не все же “производство”, интеллектуальный поток, противоположностью которому по знаку, но не по профессиональной технологии, является поток коммерческий (они втайне родственники, что отлично доказывает “двуликий” Б. Акунин). Неплохо бы прочитать и что-нибудь “ручное” (не устаю восторгаться фразой Б. Зайцева, что Толстой написал “Войну и мир” “голыми руками”). Земли хочется, дела, труда, наконец – левинского, каренинского, какого угодно. Как В.В. Розанов горько смеялся, что литература труда не описывает, а только “молодых людей, рассуждающих о труде… но ведь работают-то не они, а – отцы. Но те все – “презираемые”, “отсталые”, и для студентов они то же, что куропатки для охотника” (курсив В.В. Розанова. – В.К.). А уж нынче о труде-то даже не рассуждают. Даже и в очерковой литературе, которой становится все меньше.

И я общую тоску по “народу” и “реализму” очень понимаю и сам тоскую. Но только думаю, что все еще тяжелее, чем кажется. Что сумерки-то сегодня не литературы, а самой жизни. А. Варламов необычайно верно отмечает, что “литература не готова к целостному видению мира”, но он не спрашивает: возможно ли целостное видение того, что давно перестало быть целостным? Ведь это уже сам наш бедный мир давно в состоянии постмодернизма, а литература, как всегда, только послушное зеркало. Сама история впала в постмодернизм с ее террактами в Америке, картинным вторжением в Афганистан, нашей Чечней, медленно съезжающей в тему для литературы, в “сюжет”, с самопредательством Сербии и парадом суверенитетов. Что в этом от мощной поступи империй и революций, даже от осмотрительности реставраций?

Болезнь давняя, растущая, диагноз которой чертится самими названиями больших и малых работ русских, европейских, американских литераторов и ученых: “Крушение гуманизма” (А. Блок), “Больная Россия” (Д. Мережковский), “Умирание искусства” (В. Вейдле), “Раненая цивилизация” (В. Найпол), “Конец истории” (Ф.Фукуяма). Но уже никто ничего не боится. Даже если ему говорят прямо в лицо, как М. Хайдеггер: “Нам даже не нужно атомной бомбы, искоренение человека налицо… Происходящее сейчас разрушение человеческих корней – просто конец, если только мышление и поэзия снова не придут к своей ненасильственной власти”.

Как тут это замечательно связано – “разрушение корней” и исцеление от этого разрушения в “ненасильственной власти поэзии”. Что-то слышится родное… Мы это слышали от нашего соотечественника, который тоже умел сопрягать мысль и литературу и теперь даже и числится больше по литературоведению, чем по философии, – от М.М. Бахтина. И давно слышали. Да в громе переделок мира пооглохли и поослабли памятью. К тому же и писалось уж больно далеко – в глухой провинции, в крошечной газете “День искусства” за 13 сентября 1918 года, в маленьком псковском городке Невеле. Заметочка была не более двух тетрадных страничек, но называлась строго “Искусство и ответственность”. Я уж ее по разным поводам сто раз цитировал, но в моем детстве справедливо говорили, что, когда слово не услышано, его надо повторять “снова да ладом”. Да и раз повторяешь, значит, и сам до конца не расслышал или вовремя не последовал. Так вот там, среди прочего, было написано: “За то, что я пережил и понял в искусстве, я должен отвечать своею жизнью, чтобы все пережитое и понятое не оставалось бездейственным в ней. Но с ответственностью связана и вина. Не только понести взаимную ответственность должны жизнь и искусство, но и вину друг за друга. Поэт должен помнить, что в пошлой прозе жизни виновата его поэзия, а человек жизни пусть знает, что в бесплодности искусства виновата его нетребовательность и несерьезность его жизненных вопросов” (курсив мой. – В.К.).

Он звал это “единством ответственности” и еще “законом нравственной реальности”. И во все времена и во всех культурах об этом знали. Ш. Бодлер звал первым условием здорового искусства “веру во всеединство”. Ч. Милош на свой лад повторял, что поэт “должен быть богобоязненным, любить свою страну и родной язык и не порывать с традицией” (ведь это и есть сознание единства ответственности. – В.К.). В. Вейдле из статьи в статью твердил об “осмысляющем творческие усилия единстве”.

Никакие сумерки ни при чем. Никто, кроме нас, неповинен – “в пошлой прозе жизни виновата поэзия” (надо ли уточнять, что разумеется, конечно, всякое художественное слово?). И какой же ей быть после невозможной для цитирования прозы Вик. Ерофеева или В. Сорокина? И какому же быть искусству при “нетребовательности человека”?

Мы топим друг друга, наспех переваливая вину на противоположную сторону (читатель на литературу, литература на читателя), потому что, как угадывал тот же М.М. Бахтин в той же заметке, куда “легче творить, не отвечая за жизнь, и легче жить, не считаясь с искусством”. А А.И. Герцен в незапамятную пору с точностью неотменимого житейского правила звал это “быть, а не казаться”. Он знал, что это труд, требующий всей жизни. И мы знаем, да только выбираем дорогу полегче и предпочитаем казаться – так оно и эффектнее, и безопаснее, и без обременяющей вины.

Мы сами авторы своих сумерек, и “на зеркало неча пенять…”.

ПСКОВ

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
КЛУБ-206
КАРЬЕРА
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
НАУЧНАЯ СРЕДА
ЮБИЛЯРИЙ КЛУБА 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ЛИТЕРАТУРА:
Валентин КУРБАТОВ
СНОВА ДА ЛАДОМ

Александр ТИХОНОВ
“ЧЕЛОВЕК И ЗАКОН”: ЧТО ДЫШЛО…

Юрий РЯБИНИН
ШУСТРИМ, КАК НОВОБРАНЦЫ

Андрей ДЕМЕНТЬЕВ
ВОЗВРАЩЕНИЕ В БУДУЩЕЕ