На главную страницу
ЛИТЕРАТУРА
№5 (5910) 5 - 11 февраля 2003 г.

ДАТА


“Я РАСТУ ИЗ ЗЕМЛИ”

К 130-летию М.М. Пришвина

По странному стечению обстоятельств человек, большую часть своей жизни страдавший от непонимания и мечтавший о далеком будущем Друге-читателе, остается по сей день самым неизвестным и непрочитанным русским автором. В этих словах нет преувеличения. Другого писателя, с чьим литературным наследием мы незнакомы и наполовину, у нас просто нет. Когда-то его дневники не печатали из-за цензуры, потом из-за того, что не было денег. В самое последнее время дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки, но, Боже, как грустна наша Россия!

Он родился сто тридцать лет назад в Ельце. В одной гимназии с ним учился и чуть-чуть разминулся с ним по времени Бунин. Его учителем географии был тогда еще мало кому известный Розанов. Он же исключил Пришвина из гимназии с волчьим билетом за грубость, когда трудному подростку исполнилось пятнадцать лет. В двадцать четыре студент рижского политеха, он отсидел год в тюрьме за революционную деятельность, потом закончил университет в Германии и навсегда вернулся в Россию.

Пришвин поздно, непросто и на первый взгляд довольно случайно вошел в литературу. Он написал очень ясную и строгую книгу о русском Севере “В краю непуганых птиц”, а потом потянулся к декадентам, которые его не слишком жаловали. Гиппиус отзывалась о нем насмешливо и звала бесчеловечным писателем, Мережковский до Пришвина не снисходил и принял только потому, что у них оказались общие знакомые среди немоляк на озере Светлояр, Розанов смутился, обнаружив бывшего ученика на заседании петербургского религиозно-философского общества, стал бормотать извинения за былое и подарил ему свою книгу, но никакой дружбы между ними не вышло, хотя Пришвин шел буквально по розановским стопам. Пол, хлыстовство, декадентство, монашество, черный и светлый боги – вот круг его дореволюционных интересов и тем. А еще – земля, быт, переселенцы, степняки, мужики...

Обыкновенно, когда мы думаем о Пришвине, эти обстоятельства забываются: образ благостного певца русской природы, философа-космиста затмевает его невероятно самолюбивую, страстную, фантастическую и дьявольски наблюдательную земную натуру. А вместе с тем трудно сказать, кто еще из русских писателей дал более точную и образную картину общественной жизни России советского периода. Большевистский переворот он возненавидел, писал о нем в дневнике матерными словами и яростно публично нападал на Блока за “Интеллигенцию и Революция”. Блок, если верить Иванову-Разумнику, ответил тем, что вывел его в образе витии (“погибла Россия!”) в “Двенадцати”. В 1919 году во время мамонтовского нашествия у него была возможность уйти с белыми, но он остался. Причиной тому была любовь к женщине, а еще – осознание своей ответственности за то, что происходит в стране, ведь и он пусть чуть-чуть, но приложил к этому руку. То, что он пережил в революцию и годы разрухи в русской деревне, сначала елецкой, а потом смоленской, не доводилось переживать, пожалуй, никому из писателей того времени при всеобщем богатом жизненном опыте нашего старшего поколения. Он написал об этом “Мирскую чашу”, которую не пропустил в печать Троцкий, наложив резолюцию: “Признаю за вещью крупные художественные достоинства, но с политической точки зрения она сплошь контрреволюционна”.

И все же, оставшись в России, Пришвин не прогадал. Трудно сказать, как сложилась бы его жизнь, если бы он эмигрировал, но вряд ли бы он смог написать там столько, сколько написал здесь. Это очень точно подметил Валентин Курбатов: Пришвин не уехал потому, что был охотником. Можно было бы сказать, что он эмигрировал в охоту и природу, ушел к собакам, но душа его в природу не вмещалась, ей было мало ее. В его отношении к бытию всегда присутствовал некий позитивистский момент: он пытался увидеть во всем созидательное, творческое начало и призывал к тому же своих читателей даже тогда, когда это выглядело непонятно чем – безумием, утопией или особым писательским мужеством?

Большевики его то принимали, то не принимали, заигрывали, ругали, льстили, пытаясь найти ему применение в своем беспорядочном хозяйстве, он использовал их, и трудно сказать, кто в этой игре в конечном итоге выиграл; его связывали очень странные отношения с Горьким, много раз он порывался уйти из литературы и вернуться к своей первой профессии – агрономии, но все это были пустые угрозы. Он был писателем до сердцевины, он превращал свою жизнь в творчество, писал ее как роман и фиксировал все ее извивы в дневнике, будучи в этом смысле самым последовательным продолжателем традиций серебряного века, и вся его жизнь оказалась экспериментом: возможно ли уцелеть под большевиками и не поступиться своей независимостью?

О том, каким оказался результат, можно спорить до бесконечности и так не докопаться до истины. В 1933 году Пришвин поехал в Соловки и на Беломорканал, причем не вместе со всем писательским десантом, а месяцем раньше. Для этого пионерского поступка у него были свои причины: там, где проходил канал, начиналась когда-то его литературная биография. Раньше ездил с мандатом от Академии наук, теперь по линии НКВД с вопросом: стоило ли распугивать птиц? Написанные им два очерка о той поездке опубликовала “Красная новь”, а Шкловский в книгу о Беломорканале не взял. Потом эти же очерки никто не включал в его многочисленные посмертные издания: эту страницу его жизни хотели, видно, вычеркнуть. А для него она была главной.

Историю советской России он видел как борьбу мужиков и большевиков и не становился ни на чью сторону. Он отвергал жестокость одних и был в ужасе от анархизма и уклонения от своих обязанностей других. Обе силы казались ему врагами драгоценного творческого начала в человеке, он считал своим призванием спасти “сказку во времена разгрома” и спасал ее в “Жень-Шене”, “Фацелии”, “Повести нашего времени” и “Кладовой солнца”. Но после великой войны свой выбор все же сделал, или, точнее, решил, что этот выбор сделали сами мужики, превратив большевиков в орудие своей воли и победив Германию. И тогда и революция, и коллективизация, и Сталин, и лагеря стали казаться ему суровой, но необходимой жизненной школой, через которую должен был пройти анархический, лишенный государственного начала русский народ на пути к счастью, подобно тому, как и он пережил когда-то изгнание из гимназии, бегство в природу, а потом вышел из одиночества в люди. Этому тяжкому пути Пришвин посвятил самый мучительный, не принятый ни врагами, ни друзьями, отвергнутый при его жизни властями роман “Осударева дорога”, который Олег Волков назвал лакейской стряпней. Но он-то душу в него вложил.

Его судьба, его личность и написанные им книги вызывали противоречивые оценки – от восхищения до полного неприятия. О нем писал Бахтин, его высоко ставили Казаков, Виктор Боков, очень ценил его Кожинов, говоривший о наступающем времени Пришвина. Резко отзывались о нем Платонов, Соколов-Микитов, Твардовский.

Недооцененный за редким исключением своими современниками, он верил и рассчитывал на понимание и любовь потомков, которые будут жить в ином, просветленном и преображенном мире, и не столь велика его личная вина, что история России пошла путем, не совпавшим с его предвидением, и птиц распугали все-таки зря.

А читателей у него очень много. Выходят и моментально раскупаются его книги, его помнят в родном Ельце, где в эти дни проходит научная конференция, посвященная его творчеству, в Тюмени, где он учился, в Карелии, по которой путешествовал, и не зарастает тропа к его дому в Дунине, где он жил последние годы.

“Я расту из земли, как трава, цвету, как трава, меня косят, меня едят лошади, а я опять с весной зеленею и летом к Петрову дню цвету.

Ничего с этим не сделаешь, и меня уничтожат только, если русский народ кончится, но он не кончается, а может быть, только что начинается”.

Алексей ВАРЛАМОВ

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
ТЕМА НОМЕРА
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
БЕЗЗАКОННАЯ КОМЕТА
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе ЛИТЕРАТУРА:

Алексей ВАРЛАМОВ

ПАМЯТЬ