На главную страницу
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
№6 (5911) 12 - 18 февраля 2003 г.

СОВРЕМЕННЫЙ ОЧЕРК


НА ЕЛЬНИНСКОЙ ЗЕМЛЕ

Виктор АХЛОМОВПлощадь Белорусского вокзала. Стоят в готовности рейсовые автобусы. По скверу лениво бродят голуби.
Сегодня я принадлежу к славному племени путешественников. Меня ждет Смоленщина, на заброшенном деревенском кладбище которой покоятся мои близкие люди. Кладбище это спрятано среди непролазных болот и долгие годы мной не посещалось. Этот факт не давал мне спокойно жить и дышать. Поэтому, тщательно обдумав маршрут, я и отправилась в дорогу.

В Ельне, родине гвардии и районном центре, к моему великому удивлению, гостиницы не оказалось. Вечерело. Перспектива ночевки на вокзальной лавочке огорчала, и, призадумавшись, я решила пойти к кому-нибудь на постой. Припомнив адрес земляков, я долго блуждала по неосвещенным улицам, пока не отыскала их дом.

Маленький двор ощетинился грудой разобранных и полусобранных автомобилей и разными железками. Из дома вышел заспанный хозяин с лицом старенького пупсика. Я вытащила из рюкзака заранее купленную бутылку водки и призывно помахала ею. Этот жест решил все.

Остаток вечера прошел возле строящейся бани, где прошли мои дальнейшие переговоры по поводу аренды автомобиля с водителем. Остальные члены его семьи пошли довеском к авто.

До самой деревни дорога не доходит. Нужно бросать машину в болоте и идти пешком несколько километров.

Мои размышления о глобальном бездорожье Смоленщины были прерваны миловидной хозяйкой:

– Ну что задумались? Давайте деньги на бензин!

– Сколько?

– Триста!!

– ???

Сумма неприятно удивила, я подумала, что за эти деньги можно совершить путешествие по всей Смоленской области, а мне нужно преодолеть всего 45 км. Вероломство земляков потрясло, но возмущение застряло молчаливым комом, и деньги я все-таки выложила.

Утром проснулась, вышла во двор и удивилась, увидев, что двор находится в осаде каких-то странных личностей с самодельными тележкими, на которых громоздились ржавые железки, дырявые чугуны и другой металлический хлам.

Раньше, когда Смоленщина была одним из основных поставщиков льна, в Ельне работал большой льнокомбинат. Сейчас же положение с работой просто катастрофическое. Цветной металл уже весь подобрали (во всей округе нигде не осталось ни одного алюминиевого рукомойника), дело дошло до чермета. Выгребают из заброшенных домов старые чугуны и прочую рухлядь.

Мои хозяева, скупая этот лом у местных алкоголиков, отвозят чермет дальше, в Смоленск. Тем и живут.

Дорога напоминала мучения партизан в фашистской душегубке. В фургон “Газели” швырнули ветхий ватник, от которого многочисленные члены семьи водителя стали меня оттирать мясистыми телами. Пришлось скрючиться в углу, как воробушку, сиротливо прижимая к себе рюкзачок.

Двери фургона захлопнулись. В непроглядной темноте мы жадно ловили жалкие струйки света и воздуха, хило пробивавшиеся сквозь узкие щели. Ельнинская экзотика началась.

С огромным трудом, подскакивая на рытвинах и огибая чудовищные лужи, мы доехали до поворота на заброшенное кладбище. Долго продирались пешком по совершенно заросшей, а потому и незаметной тропке.

Многие могилы провалились, на некоторых лежали поваленные стволы деревьев. Было видно, что много лет кладбище никто не посещал. Едва нашла родные могилы. Убрала их цветами, по местному обычаю положила конфеты и пряники. Сквозь листву пробивались солнечные лучи. Тишину и вечный покой нарушало лишь пение птиц.

Щедро, чуть не до краев, земляки плеснули мне самогон в граненый стакан. Я грустно подумала, что от такой дозы я скорее всего останусь здесь же, на родных могилах.

К своему удивлению, я не померла, а лишь приобрела некую твердость духа, которая и помогла мне дотянуть до конечной точки нашего путешествия – Залесья.

Деревня встретила меня покосившимися плетнями, зарослями бурьяна и пустыми глазницами покинутых домов. Тихо: ни лая собак, ни мычания коров.

Вот она – центральная Россия, в агонии бездорожья и безнадежности. Лишь кое-где теплится жизнь. Населения осталось человек 10–12, только один из них ребенок – четырнадцатилетний мальчик. Мальчик этот не умеет ни читать, ни писать. Школа далеко, километрах в 25, каждый день ходить невозможно, а практики школ-интернатов уже нет (в деревнях детей не осталось).

Только перед единственным в деревне домом выкошен лужок и как символ роскоши и благополучия стоит трактор. Это дом местного кулака-кровопийцы дяди Пети Морозова. У него же и единственная в деревне корова, “справное” хозяйство, и самогонный аппарат не остывает ни днем ни ночью.

Самогоноварение – серьезная статья дохода, и к дому дяди Пети не зарастает народная тропа.

Причем одурманивание населения хоть и имеет поголовный характер, но обладает и морально-этической стороной. Я увидела вот такую сцену: бабка Петрова с перепоя синяя, как зрелый баклажан, дрожащими руками протягивала мятый червонец и грязную бутылку из-под “Фанты”, традиционно закупоренную газетной пробкой. Лицо ее выражало внутреннее томление.

– Нет, Абрамовна, не налью, хошь обижайся, хошь нет, а не налью, ты вон вся в кому уже вошла… – горячо убеждал ее дядя Петя.

На синем лице Абрамовны появилось просительное выражение, голос гудел басовито и настойчиво, как погребальный колокол, но налить самогон дядя Петя решительно отказался.

Я поселилась на краю деревни, у бабы Дуни. У нее в райцентре есть дети, которые вспоминают свою престарелую мать только в день получения пенсии.

Бабкина маленькая хатка о двух окошечках сильно походила на избушку из русских народных сказок, она также покосилась и почти вросла в землю.

Тростниковая крыша обветшала и потемнела, в некоторых местах совсем прогнила, и в прорехи весело заглядывало июльское небо.

Деревня, встречая меня, встрепенулась и загудела.

Тетя Вера Морозова, выглядывая из зарослей бурьяна, зазывно закричала: “Светка, приходи вечером к нам на ланч”. Я тихо рухнула в бурьян.

Вечером баба Дуня в порыве душевной щедрости распахнула сундук и вывалила кучу нарядов. Платье из синей китайки с подрезом оказалось мне впору. Я закрутилась перед мутным зеркалом, точно передовая доярка, собирающаяся в райцентр за покупками.

В этом платье я и отправилась на ланч, цепляя подолом колючки, когда продиралась через заросли.

Морозовы обомлели, увидев меня в столь привлекательном виде. Для начала я решила купить нам с бабой Дуней хоть каких-то продуктов, так как у нее, кроме картошки величиной с грецкий орех, ничего не было, она вела просто полуголодное существование.

Сжав в потном кулаке сто рублей, я прохаживалась взад-вперед по некрашеным половицам и скромно попросила продать молочка. Тетя Вера, всплескивая руками, приговаривала: “Хороша, ну хороша, как куколка! А Лилька-то наша квашня квашней!” (Лилька – это их ненавистная и необъятная невестка.) Дядя Петя засуетился, а “Куколка” с жадностью посматривала на стол, ожидая начала “ланча”.

“Ланч” был добротным: толсто нарезаны куски сала, в тарелке, блестя глянцевыми боками, огромные, как поросята, лежали малосольные огурцы, в сковороде румянилась жареная картошка, янтарно желтел мед в глубокой миске, а в литровой бутылке стоял на столе чистый, как слеза, самогон. Я было сослалась на хилое от природы здоровье, но дядя Петя добавил мне в стакан самогона ложку меда, сказал, что он этим “лекарством” от всех болезней спасается.

Когда я отвалилась от стола, местное население уже подпирало частокол, томясь в ожидании. Я, разгоряченная “лекарством”, произнесла пламенную речь, призывающую всех перетрясти содержимое сундуков в поисках старинной одежды и “устроить” танцы.

Старушки по этой команде бодрой рысью потрусили по домам, возвратились запыхавшиеся и разряженные, как на бал-маскарад, в тканых полосатых паневах и чехликах. В свежем вечернем воздухе резко запахло нафталином.

Дядя Петя, повинуясь первобытным инстинктам, вытащил на крыльцо гармонь, рванул мехи, и началось...

Общее безумие подхватило меня и закружило вместе со всеми в этом хороводе. Ноги бездумно выписывали сложную паутину танца, в голове проносились какие-то обрывки мыслей.

Глаза у бабок затуманены, все они были там, в своей молодости, молодые, сильные рядом с еще не погубленными войной красивыми и статными парнями…

Пламя румянило старушечьи щеки, дядя Петя блестел частоколом удивительно белых зубов, и рвали душу звуки трехрядки…

Поутру у меня раскалывалась голова, а на столе стояла снедь, которую мне преподнесли Морозовы.

Платье сослужило добрую службу. И сейчас, несмотря на головную боль, я была горда, как Суворов после осады Измаила. Бабка Дуня сияла.

– Как хорошо вчерась погуляли, – удовлетворенно сказала она, поднося мне в постель стаканчик.

Я застонала и уткнулась в подушку.

Решив хотя бы на время облегчить бабе Дуне жизнь, я взяла на себя приготовление пищи, но моя стряпня ей откровенно не нравилась. Я как-то сварила свекольник, бабка неодобрительно уставилась на бурые свекольные листья, решительно отодвинула тарелку и сказала, что такой едой только поросят кормить, а не ее, бабку Дуню, ветерана труда. А уж после омлета с черникой она явно усомнилась в моем умственном благополучии.

Апофеозом размеренной деревенской жизни является еженедельный приезд автолавки. Это самое жизненно важное событие для всей округи. Принаряженные, все собираются задолго, боясь опоздать, за несколько километров за деревней (у конца дороги). Переговариваются, обмениваются новостями, обмахиваясь веточками от слепней и комаров. На многих – накомарники.

В зависимости от погоды ждать приходится иногда очень долго. Во времена сильных дождей или непогоды автолавка вообще не может преодолеть грязевые заносы. Тогда – беда. Ведь она привозит все необходимые продукты. Люди, прикрывшись кто зонтами, кто чем, напрасно часами ждут ее появления.

Но вот вдалеке слышится глухой шум мотора. Все оживляются. Делают покупки, оттесняя друг друга и заискивая перед продавщицей. Потом, довольные, с тяжело нагруженными сумками, идут в деревню. Покупают в основном хлеб по 5–10 буханок. Редко кто может себе позволить такую роскошь, как колбаса или окорочка. Остальные деньги со скудных пенсий неширокими, но непересыхающими ручейками стекаются к дяде Пете.

Кстати, про пьянство. Как я уже писала, пьют ВСЕ!

Кроткая моя хозяйка с самого утра мне наливала и предлагала. Когда я жалобно говорила, что лучше молочка попью, она искренне удивлялась моему скудоумию.

Вспомнив мое медицинское прошлое, ко мне потянулись люди, как больные звери к доктору Айболиту.

С великой жалостью я осматривала истощенные старушечьи тела, давала простые рекомендации и вспоминала чудовищные данные по туберкулезу в Смоленской области, которыми снабдил меня отец (он врач-рентгенолог в областном тубдиспансере).

Через несколько дней я почувствовала себя сталкером: без связи (не было зоны покрытия, и телефон обреченно молчал), среди болот, полчищ комаров, слепней и не всегда трезвых старух я бродила по округе, забираясь на все высокие деревья и возвышенности. Бесполезно, связи не было. Эта изоляция удручала меня больше всего.

Однажды я решила добраться до своей родной деревни, руины которой были недалеко, всего в четырех километрах, но нужно преодолеть труднопроходимую Кобелевскую трясину. Была на Смоленщине деревенька с таким неблагозвучным названием. Когда эти места были населены, трясина была условно проходима: где-то лежали кладочки, где-то заботливо вырублены ветки, а сейчас она вызывает у местных жителей обоснованный страх.

Я предусмотрительно запаслась веревкой и, несмотря на уговоры и причитания бабки Дуни, отправилась в путь. До околицы она меня сопровождала в надежде, что я одумаюсь, затем отстала.

Туча мошкары сразу же облепила меня ликующим плотным облаком. Ветви ивняка так плотно переплелись, что я продиралась через них, как через сельву. Рубашка на спине моментально взмокла. Влажный плотный воздух был неподвижен. Преследуя меня, перелетала с дерева на дерево сорока, тревожа стрекотом безжизненность болот.

Вдруг под ногами с треском подломилась гнилая доска, и я до пояса погрузилась в бурую жижу. Я знала, что в этом месте нет погибельной глубины, но в душе всколыхнулся страх. Над головой было небо, такое синее, без единого облачка и такое равнодушное, что я загрустила почти до слез. Лишь торжествующе звенели над головой комары. Грязь доходила почти до груди, сковывала движения и была удивительно холодной для такого жаркого дня.

Я вытаскивала свое туловище с огромными усилиями. Вытащила, осмотрела искалеченную, всю в ссадинах ногу и довольно долго сидела, пытаясь отдышаться. Потом вылила жижу из сапог и расстроенная вернулась в деревню. Баба Дуня уставилась на меня, как на привидение. Под ее причитания я смыла с себя болотную грязь.

Население решило отметить тот факт, что я “не загибла в болотах, а только обгваздалась”. Пришли почти все. Вот тут-то старушки разошлись. Прислонив к бревенчатым стенам свои суковатые палки, они дрожащими руками наливали себе по пол-стакана. Я пришла в ужас.

К огромному моему удивлению, от самогона бабки оживились, тремор прекратился, “глаз загорелся”, и они стали “устраивать разборки” – придираться друг к другу и ревновать единственного в деревне старика. Обстановка накалялась: они горячились все больше и больше, вспоминали старые грехи и обиды. Я решила трусливо и тихо удалиться в заросли крапивы.

Жаркие летние дни тянулись долго-долго. Вечерами я сидела на крыльце, любуясь на зреющую луну. Ко мне кто-нибудь присоединялся. Мы затягиваем что-нибудь лирическое.

Когда последние звуки растворяются, в прохладном воздухе повисает молчание. Старушки вздыхают, кто-то утирает слезы с морщинистых щек уголком платка.

Покой и безвременье надолго поселились на ельнинской земле.

Светлана АРТЕМОВА, СМОЛЕНЩИНА

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
РАССЛЕДОВАНИЕ
КЛУБ-206
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИЗ ЛИРИКИ
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
НАУЧНАЯ СРЕДА
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ:

Светлана АРТЕМОВА