На главную страницу
НАУЧНАЯ СРЕДА
№6 (5911) 12 - 18 февраля 2003 г.

АНАЛИТИЧЕСКИЙ РАЗРЕЗ


БЛЕСК И НИЩЕТА РОССИЙСКОЙ ГЕОЛОГИИ

В “Научной среде” (“ЛГ”, №23, 2002 г.) было опубликовано открытое письмо “Ресурс без стратегии”, в котором 22 члена Российской академии наук во главе с академиком Ф. Летниковым обращают внимание президента России на “разрушительные тенденции… подрыва минерально-сырьевой независимости России”. Вопрос о том, что произошло с Геологической службой СССР и каким должно быть ее будущее в России, приобретает общенациональное значение и волнует ученых.

Утверждение авторов открытого письма о том, что в СССР была создана “эффективная система обеспечения сырьевой безопасности страны”, требует уточнения.

На самом деле существовали и существуют не одна, а две геологии: естественная наука геология (назовем ее академической геологией) и геология прикладная. Это не изолированные сферы, а скорее сообщающиеся сосуды. Тем не менее конечные цели и общественная функция той и другой совершенно различны: у первой – чистое познание или, как сейчас говорят, построение генетических моделей, у второй – поиск в недрах и подсчет запасов минерального сырья и топлива, необходимых обществу сегодня, завтра и в отдаленном будущем. Первую может позволить себе содержать только богатое и цивилизованное общество, без второй никакое общество не сможет просуществовать в современном мире сколько-нибудь долго. Прикладная геология самодостаточна – она использует набор своих эмпирических правил и приемов.

В СССР различие целей и методов логически привело к организационному разделению двух геологий: первая сосредоточилась в институтах Академии наук, отчасти в вузах, вторая – в Министерстве геологии. За прошедшие 10 – 12 лет академическая геология, в отличие от Мингео, сохранилась в России как структура, ни один из институтов не был ликвидирован или приватизирован и не распался. В институтах теплится жизнь, сохраняется все та же советская административная система, которая была и до рыночных преобразований. К сожалению, академическая геология переживает кризис по многим причинам: позорно низкая оплата труда научных сотрудников (первое следствие этого – необратимое старение научного сообщества), отсутствие средств на полевые и лабораторные исследования, на пополнение библиотек, на приобретение аналитического оборудования. Какова же участь прикладной геологии (“геологоразведки”), о которой, в сущности, и идет разговор в открытом письме и в последующем интервью с академиком Ф.А. Летниковым (“ЛГ”, № 34, 2002.)?

Затраты на содержание Геологической службы (Мингео) СССР выражались в миллиардах тогдашних рублей; она потребляла огромные материальные ресурсы, в ней были заняты сотни тысяч работников. Усилиями не одного поколения советских геологов страна была почти избавлена от импорта минерального сырья. Однако этот отрадный факт не означает, что в деятельности сверхцентрализованного ведомства, в течение почти 50 лет закрытого от общества, да и от самих геологов завесой секретности, все обстояло благополучно.

Элементарных рассуждений достаточно, чтобы понять: прикладная геология не производит материального продукта, она не дает ничего, кроме дорогостоящей информации, прямо или косвенно относящейся к минеральным ресурсам и зафиксированной в рукописных отчетах, вот уже более 100 лет пополняющих специфическую, до недавнего времени засекреченную библиотеку – Геологический фонд. (Как известно, все результаты академической геологии публикуются в открытых научных журналах.) Правда, территориальные организации Мингео официально назывались “производственными геологическими объединениями” (ПГО). Такая терминология только на первый взгляд безобидна, на самом деле она принципиально неверна и дезориентирует общество. Как могло возникнуть такое смещение понятий?

Геолого-разведочные работы дорогостоящи – это бурение скважин, проходка горных выработок и т.д. Мощное материальное хозяйство требовало от администрации больше внимания, чем сами геологи с их несложным инвентарем, а экономические показатели его работы определяли оценку деятельности ПГО вышестоящими инстанциями. Отсюда общий “производственный” колорит экспедиций и партий Мингео. На этом фоне становилось неявным то фундаментальное обстоятельство, что техника – всего лишь инструмент для получения достоверных знаний о недрах. В итоге прикладная научная деятельность скрылась за “производственной” фразеологией.

Многоступенчатая административная структура Мингео находилась в вопиющем противоречии с исследовательской сущностью работы геолога. Исполнитель работ – “рядовой геолог”, как принято говорить, был единицей, не защищенной от произвола администрации. Однако именно он, и никто другой, общался с природными объектами, и только от его квалификации зависела обоснованность прогноза, а в конечном счете обоснованность затрат. Отсюда как будто бы неопровержимо следует, что наивысшая квалификация нужна не в вершине, а в основании пирамиды, но на практике это “основание” было самой низшей ступенькой служебной лестницы. В результате уже очень давно имело место катастрофическое падение престижа “рядовой”, то есть не административной, истинно исследовательской работы, когда-то, на заре Геологической службы, считавшейся почетной и требовавшей высокого образовательного ценза.

Мингео СССР так и не смогло отбросить терминологические ухищрения, выгодные только управленческому аппарату, и провозгласить доктрину: “Геологическая служба есть объединение прикладных научно-исследовательских организаций, ответственных за состояние минерально-сырьевой базы страны”. Из признания этой доктрины могли бы проистекать важные следствия.

Исследователь, а не функционер был бы признан центральной фигурой системы, и переход на “производство” не грозил бы ученому потерей всех имевшихся тогда преимуществ официального научного статуса.

ПГО должны были стать по сути институтами геологии и минеральных ресурсов территорий. Сферой их деятельности были бы геологические комплексы – проще говоря, опять-таки территории с определенным спектром полезных ископаемых. Эти фирмы могли бы выполнять поиски и разведку по заказам любых заинтересованных потребителей минерального сырья.

Необходимо было резко разграничить сферу геологии и сферу технических средств, чего в Мингео СССР не было (даже министром геологии долгое время был не геолог, а инженер-механик). Геолог должен знать, где и на какую глубину пробурить скважину, но совершенно не обязан знать, как это делается. В воображаемой структуре Геологической службы отчетливо прорисовались бы два элемента: НИИ прикладной геологии и инженерные горно-буровые конторы; последние работали бы по заказам первых на чисто коммерческой основе.

Никто не может оспорить тезис, что для снижения степени риска при принятии решений о затратах миллионов рублей, например, на глубокое бурение, нужен научный, методически современный анализ данных. Для этого “рядовой” работой должны были бы заниматься специалисты с квалификацией кандидата или доктора наук. В Мингео таких появлялось немало, однако падение престижа “рядовой” работы привело к тому, что в корпусе геологов происходила невыгодная с точки зрения интересов общества поляризация: на одном полюсе сосредоточивался избыток квалификации при скромных средствах (“отраслевые” институты Мингео), на другом – недостаток квалификации при огромных средствах (ПГО).

“Отраслевые” институты никогда не занимались непосредственно поисками и разведкой минерального сырья – это была функция ПГО. Но, с одной стороны, они часто стремились походить на геологические институты Академии наук (у которых своя, четко определенная функция), с другой же – часто узурпировали право ПГО на научно-прикладную обработку их же собственных материалов на том основании (обычно завуалированном), что у “производственников” низкая квалификация. Коль скоро, как было сказано выше, ПГО бывшего Мингео СССР, по сути дела, являлись (но так и не стали) региональными НИИ геологии и минерального сырья, функция центральных “отраслевых” институтов уже тогда становилась недостаточно ясной и существование некоторых из них представлялось логически сомнительным. Из всего этого следует неутешительный вывод: “сокрушительный удар” по институтам бывшего Мингео СССР вызван по большому счету не столько чьей-то злой волей, сколько неопределенностью их функции.

Не следует сожалеть об исчезновении неудачного словосочетания “Министерство геологии” (представьте: министерство биологии... физики.. и т.д.). Эта структура всегда была, по сути, министерством минеральных ресурсов. Было бы лучше всего, если бы эта важная для общества структура именовалась, как и во всем остальном мире, Геологической службой.

То, что даже само название “Геологическая служба” исчезло из официального перечня государственных ведомств России, конечно, весьма прискорбно. Великая и обширная страна, богатая природными ресурсами, должна иметь такое ведомство, и его титул должен звучать не менее внушительно, чем, например, титул “Geological Survey of the United States of America”. Развал мощной структуры Мингео СССР не в последнюю очередь связан с тем, что его правопреемники оказались неспособными своевременно самоидентифицироваться, т.е. ясно и во всеуслышание заявить, каковы должны быть функции и финансовые источники содержания их ведомства в изменившихся обстоятельствах. В результате большая часть “производственных” организаций исчезла, а сохранившиеся превратились в ОАО и ЗАО загадочного типа, административная верхушка которых использует все выгоды частновладельческого статуса, при этом взывая к госбюджету для поддержки существования “рядового” персонала, за счет которого живет.

Что должно, без всякого сомнения, финансироваться из бюджета?

Во-первых, у Геологической службы страны во все времена была (и есть) некоммерческая функция, которая как-то теряется на фоне сырьевой базы: это региональная геология, или, если сказать понятнее, геологическая съемка, создание и обновление геологических карт территорий. Здесь заказчиком может выступать только нация в лице государства (то есть госбюджет), поскольку ни одному из прочих заказчиков по отдельности геологические карты не нужны, но всем вместе они необходимы. Геологические карты, имеющие авторов, должны быть доступны всем желающим, то есть в затратах на их создание уже должна быть предусмотрена их открытая публикация.

Здесь не обойтись без упоминания малоизвестного, но пикантного обстоятельства: любая геологическая карта имеет, как говорят, топоснову – топографическую карту того же масштаба. Топография, равно как и “сведения о форме и размерах Земли” (фраза из Перечня секретных сведений СССР), не является в России секретной. Однако органы безопасности РФ предписали считать секретными топокарты масштабов 1:50 000 (500 м в 1 см) и крупнее, то есть топооснову современных геологических карт, тем самым делая открытую публикацию последних фактически невозможной. В эпоху спутниковых съемок и GPS нелепое положение сохраняется, за счет бюджета содержатся спецотделы, занятые лишь бессмысленной инвентаризацией карт, и соответствующая надзорная структура в ФСБ. Для отмены этого анахронизма не нужны никакие новые законодательные акты – достаточно привести все в соответствие с Конституцией РФ.

Во-вторых, у Геологической службы страны должны быть функции инвентаризации и оценки всех минеральных ресурсов, которыми на данный момент располагает нация. В интервью академика Ф.А. Летникова она совершенно правильно упомянута как “пересчет запасов”. Результаты этой деятельности должны публиковаться в открытой печати.

В-третьих, у Геологической службы страны должны быть полномочия по государственному надзору за правильностью использования недр частными компаниями (в интервью – “охрана недр в условиях рыночной экономики”) с правом применения соответствующих санкций.

В прошлом система требовала улучшений, о которых говорилось выше, но источником финансирования предполагался единственно госбюджет. В условиях рыночной экономики возвращение к госбюджету потребовало бы национализации права эксплуатации недр, что, по-видимому, нереально.

Из того, что вся прибыль и сверхприбыль от эксплуатации недр сейчас стала собственностью частных владельцев, неопровержимо следует, что последние и должны нести все затраты по “восполнению минерально-сырьевой базы”. Каких-либо исключений из этого правила не должно быть. Поэтому политика ведомства г-на Артюхова (это имеет место, например, на Урале), закрывшего все съемки и повернувшего сохранившийся геологический потенциал к прогнозно-поисковым работам на золото и платину, по меньшей мере странна. Ее можно воспринять как скрытое содействие “олигархам” в их стремлении воспользоваться госбюджетом для последующей приватизации результатов работ.

Как примирить корыстные интересы частного капитала с общенациональными, то есть предотвратить “подрыв минерально-сырьевой независимости России”, – вот в чем вопрос.

Александр ЕФИМОВ, доктор геолого-минералогических наук, главный научный сотрудник Института геологии и геохимии УрО РАН

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
РАССЛЕДОВАНИЕ
КЛУБ-206
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИЗ ЛИРИКИ
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
НАУЧНАЯ СРЕДА
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе НАУЧНАЯ СРЕДА:

Владимир ГУБАРЕВ

ПОРТРЕТ НАУКИ НА РУБЕЖЕ ЭПОХ
ПОСТИЖЕНИЕ ПРОЧНОСТИ
Людмила КОХАНОВА
ТЕСТ НА АВТОНОМИЮ Заочный “круглый стол” руководителей российских вузов
Георгий ЧЕРНИКОВ
ЗНАКИ ФИЗИКИ И ХИМИИ