На главную страницу
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
№7 (5867)20 -26 февраля 2002 г.

СЕРГЕЙ ЕСИН:КИНО ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЛИТЕРАТУРЫ?

  • Поводом к этому диалогу о литературе и кино и об их очень сложных взаимоотношениях мог бы стать хотя бы последний и, как его называют критики, самый загадочный фильм Стэнли Кубрика “Широко закрытые глаза”. Мы ведь часто не подозреваем даже, что тот или иной знаменитый “хит”, или, если хотите, “бестселлер”, является экранизацией – просто это произведение у нас не переведено. Или мало известно. Так было с “Английским пациентом”, “Жестяным барабаном”, “Стратегией паука”, “Конформистом”, со многими, многими другими известнейшими кинопроизведениями, в основе которых так или иначе присутствуют мотивы очень значительной литературы. Да, вот еще вспоминаются “Имя Розы” по Умберто Эко и великий “Леопард” Висконти и Лампедузы. Скажем, такой весьма популярный “хит”, как “Почтальон звонит дважды” с Джеком Николсоном, был уже когда-то экранизирован во времена неореализма тем же Висконти в картине “Одержимость”. Да мало ли примеров!

“Широко закрытые глаза” сняты по мотивам мало известного у нас австрийского писателя прошлого века Артура Шницлера. О нем Лев Троцкий, например, писал так: “О, Шницлер слишком хорошо знает, что смерть не расположена играть. Страх смерти разлит тонким эфиром по всем произведениям Шницлера”. Высоко отзывались о нем Генрих Манн и великий в'енец Зигмунд Фрейд.

Ну а как обстоит дело в нашем дорогом отечественном кинематографе, который, по общему признанию, лежит в руинах? А если и с трудом выбирается из них в некоторых своих проявлениях, то зритель давно уже в это возрождение не верит. Или просто не замечает его. Кинематограф высокомерно отказывается от собственной литературы – нет ли здесь определенных истоков кризиса?

– Да, мне немало пришлось размышлять на предложенную вами тему. В связи с тем, что судьба послала мне такой подарок и одновременно великий крест, как председательство на единственном пока в России фестивале “Литература и кино” в городе Гатчине. Была, правда, попытка у весьма уважаемой группы товарищей организовать как бы контрфестиваль нашему в городе Таганроге, но, как видно, нелегкое это дело. В наше-то нелитературное, не читающее и, я бы сказал, не уважающее литературу (в том числе, как вы правильно подметили, и в кинематографе) время.

Вы только подумайте! Единственный фестиваль! В стране великой, во всем мире признанной литературы. Кто только из самых знаменитых на просвещенном Западе мэтров не писал и не говорил, что они учились у Толстого и Тургенева. У Чехова и Бунина. И я уж не говорю о Пушкине и Лермонтове.

А Достоевский? Это целая планета – терра инкогнито, территория души, перед которой трепещет человек. В которую вглядываешься, как в глубокий колодец, но дна не видно. Не от него ли пошли вся новейшая литература и искусство? То, что мы именуем постмодернизмом, либерти, неореализмом и прочее, и прочее. Впрочем, я не люблю ни этих терминов, ни во многом и того, что за ними стоит. Хотя, конечно, в нашем институте без них не обойтись. В кино же это в том числе опять-таки Висконти, Бертолуччи, Ренуар, Куросава. Даже японец Ошима или поляк Вайда – и несть им числа. Легион имен! Хотя нет! Имен таких единицы.

Союз литературы и кино: Евгений Габрилович и Глеб ПанфиловОчутившись несколько лет назад на посту председателя жюри Гатчинского фестиваля, мы прежде всего, прежде чем он назвался Гатчинским, долго искали ему пристанище. Место. Обитель. И сейчас я скажу, почему об этом вспомнил. Потому что это будет опять-таки разговор о литературе. О земле, о территории, именуемой русская душа. Мы начали поиски с Орла, Орловских земель, Тургенева, Лескова. Прошли через Ульяновск (Симбирск), Пятигорск. Прошли чуть ли не маршрутом Чехова на Сахалин – а сколько там прекрасных русских городов, в каждом тлеет искра Божья. И были потрясены бесконечным литературным изобилием. С каждым местом, с каждой областью связано что-то звенящее, знакомое до боли. Ну почему нынче это духовное изобилие столь измельчено, столь погасло? Люди не читают, не ходят в музеи, в библиотеки, не смотрят, наконец, кино – ничего, кроме американских вестернов, мелькающих, как черти в табакерке? Только сидят у проклятого ящика, в котором те же “черти” – иногда, правда. Черти (они же политики, так называемые публичные), говорящие головы.

Я помню, как принимался закон о печати в начале перестройки. Там действовали фигуры, еще и сегодня по-прежнему мелькающие. Например, Николай Федоров, нынешний президент Чувашии, а тогда министр юстиции. Энергичный, напористый, агрессивный. И весь этот архипрогрессивный закон принимался под вопли восторга, в грохоте аплодисментов. В безумной, эйфорической спешке. И только немногие (например, Сергей Залыгин) пытались вставить свое слово – остерегитесь! Задумайтесь! Не открывайте шлюзы дешевке, пошлятине, порнографии, чернухе и прочая, и прочая. Но кто слышал этот тихий голос в шуме и гаме супердемократической эйфории? Никто. В Верховном Совете сидели тогда избранные от общественных организаций Борис Васильев, Александр Гельман, Григорий Бакланов, цвет нашей литературы. Все были заворожены понятием “свобода слова”. Все были в восторге – может, в той ситуации их и можно было понять: мы неслись в будущее, представлявшееся всем прекрасным, как на гоголевской птице-тройке.

Помню, как подошел к газетному киоску, кажется, второго января проклятого народом девяносто второго гайдаровского года. Часов в девять утра. Обычно уже к восьми в киосках никаких газет не бывает, их просто расхватывает первая утренняя смена. А тут газеты самые разнообразные и любимые народом типа “Комсомолки”, “Литературки” и других спокойно лежали на прилавке. Только цена у них была не две-три копейки, а что-то за двадцать. И народ спокойно шел мимо. Это было едва ли не первое потрясение великой шоковой терапии. Сейчас, когда цены выросли в тысячи раз и неудержимо скачут каждый день и каждый час, нам уже не понять тогдашних ощущений.

– Примерно то же самое происходило и в кино. Помню, как мы в редакции упорно доказывали читателям, что повышение цены кинобилета до тридцати копеек – это естественный процесс нового, так называемого театрального, то есть тематического показа (объединяются две картины, скажем, по авторскому или иному принципу). А потом пошли цены уже по три рубля на так называемый премьерный показ, с участием группы. В кино мощно вторгался при полном разгроме государственного проката дикий рынок. Кино разрушалось от той же свободы. А не было ли здесь момента отторжения отечественной литературы от кинопроизводства?

– Это было начало конца читающей России. Зато возникли гигантские книжные развалы. На которых в изобилии было то, что у Некрасова именовалось “милордом глупым”, и отнюдь не Белинским и Гоголем. Вдруг выползли на свет Божий разного рода “Спруты” ‹ 1, 2, 3, 4, продолжения “Унесенных ветром”, написанные неизвестно кем. Нарядные серии карманного дамского романа. И мутный поток зарубежного и отечественного убойного детектива. За этим потоком никогда бы не угнаться Дюма-перу с Дюма-фисом. Имена возникали, как грибы после дождя. Как поганки на мусорной куче. Конечно, такой бум можно было понять после многолетнего книжного дефицита.

– Как, наверно, и в кино. Когда мы закупали не более, скажем, двадцати – тридцати фильмов в год за рубежом. Но зато это были поистине выдающиеся картины – такие же мы смотрели и на уникальных по тому времени Московских фестивалях. А что получилось в результате полного распада кинопроката? Мутная волна дешевого, третьесортного западного кино схлестнулась со столь же мутной волной кино нашего, в которое прорвалась всякая второстепенная шваль, окончательно отшатнув от кинотеатра бедного – в прямом и переносном смысле – зрителя. До литературы ли здесь было? Сами писали, сами снимали, сами играли...

– Но вы знаете, лично мне кажется, что процесс отторжения литературы от кино начался задолго до этих всем очевидных печальных катаклизмов. Генеалогия была куда сложнее. И начался этот процесс не сегодня. И даже не позавчера. Начался он в далекие застойные годы. Уже тогда, далеко назад, пошел распад великого советского кино – как и в стране в целом, и кино наше тоже подтачивали изнутри.

Все, о чем дальше будет говориться, естественно, моя личная, глубоко субъективная точка зрения. И множество людей с ней не согласятся. Но я стоял и буду стоять на своем. Существовала – всегда – у нас в кино железная когорта сценаристов. Она, эта когорта, поддерживаемая собственными теоретиками и мэтрами (за опору взят был такой титан, как Евгений Габрилович, старый Габр), бытовала для того, чтобы никого из чужаков, прежде всего литераторов, в заповедные земли не “пущать”.

– А вам не кажется, что в самой книге Габриловича как раз присутствует некая ущемленность, некая тоска по Большой литературе? В той книге имеется в виду, которая вышла после его смерти?

– Да. Безусловно. Но именно на это постарались не обратить внимания. Я мог бы привести еще один пример – роман Альберто Моравиа “Презрение”, в котором он, великий мэтр равно и итальянской литературы, и итальянского кино, показал всю горечь и ничтожество профессии именно сценариста. А Скотт Фицджеральд? Примеров здесь не счесть. Подумать только, ведь стоимость сценария на семьдесят страниц текста была стоимостью машины, мечты любого советского гражданина. Своим, то есть маститым, по прочтении в инстанциях тут же выдавали аванс. А потом могли быть доработки и прочее, и прочее, но основа была заложена. Кроме того, эти же маститые очень неплохо подрабатывали, паслись на бескрайних просторах Средней Азии и даже, представьте, в просвещенной Прибалтике. Помню, один такой “маститый”, когда я подарил ему сборник моих рассказов, сказал мне знаменательную фразу: “Сережа! Только не прикасайтесь к кино! Это губительная затея!” И тут же похитил, мягко говоря, один из моих сюжетов, чего впоследствии даже и не отрицал.

– Вы стали знаменитым после “Имитатора”. Как случилось, что он не был поставлен ни в кино, ни на театре? Неужели не было предложений? Я потому задаю этот вопрос, что подобное у нас далеко не единичный случай. Здесь возникают “концепции”, что слово, мол, нельзя облечь адекватно в экранную форму, и так далее, и так далее. Как возникла подобная тенденция невостребованности литературы в кино? И не кажется ли она вам губительной?

– Однажды Сергей Федорович Бондарчук через своего редактора Ирину Сергиевскую (кстати, она была редактором последних фильмов Шукшина) предложил мне купить права на “Имитатора” в своем объединении. Ему тогда сказали, что “Имитатор” вроде бы уже “крутится” на студии Владимира Наумова. Тогда Бондарчук, будучи в не очень хорошем состоянии после Пятого съезда кинематографистов и после решительного отказа правительства на постановку “Тихого Дона”, размашисто, но весьма условно предложил купить все мои настоящие и будущие рукописи. Я это воспринял не более как шутку гения. Но вот теперь мы с Ириной Константиновной Скобцевой вместе работаем в жюри Гатчинского фестиваля – и, наверно, это знаменательно. Это мне награда за как бы несвершившееся.

Что же касается “Имитатора”, то на него после публикации в “Новом мире” набросились все, начиная от моего приятеля Табакова (до сих пор простить себе не могу этой потери) и кончая Ширвиндтом и Валерием Фокиным – это на театре.

В кино было туго – вот вам еще одна иллюстрация к теме нашего разговора. Случайно где-то в Париже напал на этот роман режиссер Альберт Мкртчян, тогда весьма плодовитый (“Земля Санникова” и другое). Он как раз работал в объединении Наумова. Его была идея, чтобы сценарий написал наш очень большой мастер Семен Лунгин, отец нынешнего удачливого режиссера Павла Лунгина. Но там что-то не сложилось, сценарий стал гулять по разным студиям, как кошка – сам по себе. Я слышал об Инне Туманян, о Фрижетте Гукасян. До меня дошло, что Семен Лунгин уже уповает на меня – все-таки я был тогда членом коллегии журналов “Знамя”, “Юность”, выходивших миллионными миражами. Но что все это было для кино, повторяю, наглухо запертого в клетке железной когорты сценаристов? К сожалению, не получилось и с Евгением Григорьевым, очень талантливым мастером. Студия Горького купила у меня повесть из “Юности” – “Р-78” (“Хищник”). Но экзерсис Григорьева студию не устроил. Что, впрочем, обычное явление в кино.

Даже название “Имитатор” – лейбл, по-западному – у меня украли. На этот раз киевский режиссер Олег Фиалко, который тоже какое-то время хотел со мной “творчески” дружить. Фильм, который он снял, не имел к моей повести никакого отношения, но зачем же тогда было брать мое название, достаточно знаковое для того момента? Когда была премьера в Москве в Доме кино, Олег позвонил мне и спросил: “Сергей! Ты будешь со мной судиться?” На что я ответил: “Да нет! Просто я когда-нибудь напишу, как меня разные люди обворовывали”.

Бог шельму метит. Говорят, уморительный фильм “Имитатор” – я, естественно, его не смотрел: вышел как раз в дни августовского путча, до кино ли тогда было?

– Известный кинематографист Юрий Мамин писал в газете “Экран и сцена”, что, будучи автором сценария фильма “Имитатор”, он тем не менее снял название, когда вышел в свет журнал “Новый мир” с вашим романом...

– Кажется... Да какое это теперь имеет значение? Вот вы начали со Стэнли Кубрика. Недавно я посмотрел эту картину. И она меня поразила. Хотя, сказать по правде, кино редко увлекает, очень редко. И вот недавно мне рассказали о новом фильме нашего удачливого режиссера Дмитрия Астрахана “Подари мне лунный свет”. Судя по рассказу, это доморощенный вариант все того же Кубрика. А значит, очень, по-видимому, значительной прозы, нам пока не известной. Шницлер опять заимствован. Опять плагиат. Но дело даже не в этом. Дело в том, о чем мы с вами здесь говорили, мы теряем, вернее, у нас крадут, оттесняют целый художественный пласт – пласт литературы.

Мы уже обеднили бесконечно наш кинематограф. И будем обеднять его и дальше. Если будет что обеднять.

Беседу вела Валентина СЕРГЕЕВА

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС
МИР И МЫ
ОБЩЕСТВО
РЕЗОНАНС
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
НАУЧНАЯ СРЕДА
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

СЕРГЕЙ ЕСИН:КИНО ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЛИТЕРАТУРЫ?

Александр КОЛЕСНИКОВ
ПОД СОБСТВЕННЫМ ФЛАГОМ
Анастасия Волочкова и “основной вопрос философии” российского балетного артиста