На главную страницу
ЛИТЕРАТУРА
№7 (5867)20 -26 февраля 2002 г.

СУМЕРКИ ЛИТЕРАТУРЫ: ЗАКАТ ИЛИ РАССВЕТ?


НЕ С ТЕМ КЛЮЧОМ

Николай ПЕРЕЯСЛОВ

Последние годы настолько изменили наш менталитет, что стало невозможно опираться на ценности, созданные вчерашней литературой. А для создания новых необходима и новая национальная идея. Только в работе над нею может сегодня появиться произведение, равное уровню “Тихого Дона”.

Не знаю почему, но недавно мне вдруг вспомнились стихи популярного когда-то поэта Александра Еременко про дебильную девочку, которая “к болту на 28 идет с ключом на 18”. И мне подумалось, что не потому ли эти ребята (то есть метаметафористы или, как их еще называли, ироники, метаболисты и т.п.) так быстро исчезли с литературного горизонта, а их поэзия не поддается никакому реанимированию, что их стихи описывают не столько реальную жизнь, сколько ее искусственные муляжи. Ну не в том ведь состоит трагедия стихотворения о дебильной девочке, что ключ на 18 не подойдет к болту на 28, а в том, что стандарт болтов и ключей в СССР был совсем не такой, как в стихах Еременко – то есть на 12, 14, 17, 19, 22, 24, 27, 29, 32, 36, 41 и 46 мм, но вовсе не на 18 и 28. Таких размеров (за исключением специзготовления) у нас в серийном использовании тогда не было, это может подтвердить любой работавший в те годы слесарь.

Так что, бунтуя против тогдашней реальности, Александр Еременко не то чтобы подходил к ней с критических позиций, но просто ее НЕ ЗНАЛ и, по сути дела, сам лез “к болту на 28 с ключом на 18”, то есть брался за поэтическую трепанацию мира, не имея толком никаких представлений о его истинных ценностях или, как сказали бы сегодня, оценивая их с позиций совсем иной ментальности.

Именно в этом, как мне кажется, и заключается та основная трагедия России, которая распрограммировалась сегодня в нашу криминально-дефолтно-конфликтно-терактную действительность. И если говорить честно, то дело ведь вовсе не в том, что, восставая в доперестроечные годы против руководящей роли КПСС, люди с несоветской ментальностью стремились возвратить страну на путь по-настоящему СПРАВЕДЛИВОГО жизнеустройства. Увы, по сравнению с тем социальным неравенством, которое наступило у нас сегодня, перекосы брежневской эпохи выглядят просто невинными забавами, однако никакого нового диссидентства и никаких новых “хельсинкских групп” это обстоятельство, как мы видим, не породило. И все именно потому, что реставрируемый ныне в России капитализм опирается на то же самое качество, которое лежало в основе мировоззрения и наших вчерашних диссидентов, то есть на стопроцентный самый что ни на есть махровый индивидуализм.

Печально признавать, но последние десять лет, которые весьма-таки основательно потрясли собой мир, произвели катастрофически громадные (и боюсь, что уже необратимые) перемены и в менталитете большей части всего нашего – вчера еще практически полностью коллективистского – народа (вспомним-ка лозунги, на которых вырастали те, кто жил в СССР: “один – за всех и все – за одного”, “человек человеку – друг” и “раньше думай о Родине, а потом – о себе” и тому подобные). Сегодня же (и не замечать этого уже невозможно!) каждый живет только своей собственной жизнью и своими собственными проблемами, и думается, что поэтому-то и стало возможным и наше равнодушное отношение к оказавшимся на положении бесправных изгоев русским в Прибалтике, и неоказание помощи жестоко разбомбленным единоверцам сербам, и молчаливое взирание на введение растлевающего детей полового воспитания в школах РФ, и покорное сглатывание все более укрепляющихся в стране криминальных норм жизни, ухудшения материального уровня народа, процветания взяточничества и казнокрадства, расширения так называемых “горячих точек” внутри нашей собственной страны и тому подобных социально-политических преступлений.

Именно этот, как мне думается, мировоззренческий сдвиг как раз мог бы (а по большому счету и должен был бы!) стать сегодня главным объектом исследования современной литературы, показав всем, что мы неостановимо становимся другим народом, напрочь переставая быть русскими. Это проявляет себя уже буквально во всем – в превращении нашего языка в некий примитивный американизированный суржик, в забвении и неуважении имен своих героев и своей собственной истории, в незнании своей великой литературы, в почти не вызывающих ни у кого протеста предательствах национальных интересов и распродаже российских богатств, в растущей эмиграции россиян в США и иные страны, а также в других аналогичных признаках. Невооруженным глазом видно, как стремительно распадается основополагающий для России институт семьи, исчезает понятие дружбы, выветривается способность к состраданию, забываются традиции гостеприимства, взаимопомощи, коллективного труда и отдыха.

Прошумело в забастовках и митингах каких-то десять-пятнадцать лет, и все стандарты жизни на территории бывшего СССР самым кардинальнейшим образом переменились. Вместе с “мерседесами” и “саабами” к нам пришли и европейские стандарты болтов и ключей; вместе с заграничными товарами – непривычные маркировки размеров одежды; вместе с романами зарубежных авторов – несвойственная нам ранее философия жизни; да и вообще, кто был при советской власти “всем”, вдруг сделался полнейшим “ничем”, а кто по всем параметрам социалистической законности должен был бы сегодня не вылезать из тюрем, вдруг оказался в кресле если не губернатора, то мэра...

Иллюстрация Мориса Эшера к “Книге Экклезиаста” (издательство “Эксмо-пресс”)Вот обо всем этом я как-то вдруг подумал, прочитав опубликованную в журнале “Октябрь” (‹ 9 за 2001 год) повесть Петра Алешкина “Русская трагедия”, хотя она-то, казалось бы, посвящена такой самой что ни на есть безобидной из тем, как случайная, а точнее даже сказать, вырастающая из случайной связи любовь. Сюжет повести заключается в следующем. Талантливый писатель и издатель Дмитрий Анохин терпит одновременно и семейное, и деловое фиаско – жена уходит от него к его другу, друг прибирает к рукам его издательство, тамбовские бандиты требуют с него непомерный выкуп за дорожно-транспортную аварию, а спецслужбы грозят убийством за его сверхсмелые произведения, в которых он обличал антинародный режим Ельцина. Подумав было сперва о самоубийстве, герой в конце концов решает поступить иначе – уехать в Америку и переждать там, пока над его судьбой не развеются тучи. При этом, чтобы драма одиночества не воспринималась особенно тяжело, он дал в газету объявление, пригласив с собой в автомобильное путешествие по США молодую красивую спутницу. Таковая вскорости появляется в виде двадцатилетней студенточки Светы, и вдвое старший ее по возрасту герой практически сразу же в нее влюбляется. Они летят в США, ведут примитивно-потребительскую жизнь, раскатывая по городам и весям Америки да занимаясь любовью в тамошних отелях, и при этом каждый из них хранит в себе некую подзуживающую читательский интерес к сюжету тайну...

Короче говоря, главная интрига “Русской трагедии” строится практически исключительно на использовании недомолвок и умолчаний между героями – именно так, как это сегодня принято в латино-

американских “мыльных операх”. И в соответствии с законами этого жанра скрываемая персонажами тайна, конечно же, не оказывается последней, и под ней, как под очередной из раскрытых матрешек, тут же обнаруживает себя еще одна – и гораздо более страшная – тайна.

Именно так происходит и в повести Петра Алешкина, герой которой в конце концов узнает, что его любимая Светлана убила в Москве человека, из-за чего, собственно, и вынуждена была бежать за границу, приняв попавшееся ей на глаза приглашение Анохина к путешествию. Убийство это, правда, носит характер как бы самозащиты, но только “как бы”, ибо Светлана по собственной инициативе поехала к своей будущей жертве на дачу, чтобы полюбопытствовать, как живут новые русские богачи, и по собственному же желанию отдалась ему там, а вот когда услышала, как он приглашает по телефону еще пятерых своих друзей приехать и “поразвлечься” с ней, то попыталась убежать. Будучи пойманной своим партнером во время вылезания в дачное окно, она ничтоже сумняшеся бьет его по голове тяжелым канделябром и как ни в чем не бывало возвращается в студенческий клуб на танцы. А потом, когда понимает, что совершила убийство, звонит по увиденному в газете объявлению и, приняв предложение Анохина отправиться с ним в качестве содержанки в путешествие по США, убегает от возможного следствия за границу.

Выслушав эту историю, влюбленный книгоиздатель забывает обо всех своих собственных передрягах и мгновенно принимает решение остаться в США, жениться на Светлане и устроить здесь свою дальнейшую жизнь с ней как нельзя лучше. Парочка снова ликует, но тут раскрывается еще одна тайна. Светлана сообщает по телефону в Томск своей матери о том, что выходит замуж, называет ей имя своего будущего мужа и вдруг слышит от нее в ответ шокирующее известие о том, что Анохин – это ее настоящий отец.

Данная тайна оказалась для героев той последней каплей обиды на жизнь, из-за которой остается только вывернуть руль взятой напрокат автомашины и, сорвавшись с дороги, полететь вниз, и упасть на самое дно самого глубокого ущелья, то бишь каньона Америки...

Однако автор назвал свою повесть не просто трагедией, но подчеркнул, что это именно русская трагедия, вынеся данное определение в само название своей вещи. Так в чем же, спрашивается, состоит привкус этой самой “русскости” в поведанной нам истории? В трагедийном хитросплетении судеб? В бесконечно повторяющейся в России истории о лишнем для общества “герое нашего времени”? В непредсказуемости и шокирующей слепоте любовной страсти? В Божьем наказании за самонадеянность и гордыню?.. Безусловно, все эти перечисленные признаки в повести Петра Алешкина присутствует, однако если присмотреться, то окажется, что все это показатели скорее НЕРУССКОЙ реальности, ибо и персональный бизнес с десятками тысяч долларов в обороте, и автомобильные путешествия по Штатам с нанятой специально для этого длинноногой девицей, и кувыркания с ней в мотелях да на берегу Атлантического океана, – все это в первую очередь напоминает заграничное кино, нежели традиционную жизнь среднестатистического нынешнего россиянина. Поэтому если вся эта история и дает основания говорить о себе именно как о “русской” трагедии, то только благодаря тому, что в ее основе лежит та самая проблема смены ментальности, о которой шла речь в начале нашего разговора.

Увы, судить персонажей сегодняшней, постсоциалистической жизни по канонам доперестрочной морали – это все равно что подходить к героям гомеровской “Илиады” с точки зрения православного понимания греха. Ведь невозможно уже не видеть, что последнее десятилетие настолько изменило Россию и населяющий ее народ, что многие из писателей опять оказались в ситуации Александра Еременко, то есть сочиняющими произведения, содержание которых представляет собой чистую виртуальность по сравнению с протекающей возле их собственного подъезда жизнью. Как это ни печально, но великая русская литература, в которой было сказано, казалось бы, ВС›, что только можно было и нужно было сказать людям для увода с их пути погибели на путь спасения, никого ни от чего не спасла, и самая читающая страна в мире рухнула, погребя под своими обломками чуть ли не все накапливаемые в течение целого тысячелетия духовные ценности. Вот и Надежда Кожевникова пишет в “Независимой газете” от 25 октября, что “отечественная культура, которой мы привыкли перед миром и друг перед другом гордиться, закончилась. Не должно оставаться иллюзий, будто что-то удалось унаследовать. Рухнула цивилизация, и те одичалые толпы, что разбрелись среди развалин, ничего общего не имеют с жителями исчезнувшей навсегда страны. Преемственность, о которой нам постоянно твердили, в действительности НЕ осуществилась...”

Да, это кажется невероятным, но опыт даже такого длительного, как у нас, коллективистского существования оказался просто непересаживаемым на импортированную с Запада индивидуалистическую почву. После проделанного за последние десять лет в массовом масштабе нравственного евроремонта российского сознания в нашем традиционном мировоззрении (как места в квартире для громоздкой русской печки!) совсем не осталось уголка для тысячелетних прадедовых заповедей.

Показательным в этом плане является пример главного героя романа Александра Проханова “Красно-коричневый” – полковника военной разведки Хлопьянова, который всю свою сознательную жизнь специализировался на ведении войн и диверсий, в которых он чувствовал себя точно как царь и бог, а потом, оказавшись вдруг перенесенным в координаты мирной (хотя и кипящей политическими страстями) Москвы осени 1993 года, практически в одночасье становится беспомощным, как мальчишка, которого водят за нос практически все, кому не лень, хотя он вроде бы и не перестал быть тем самым Хлопьяновым, что совершал свои диверсионные рейды в Афганистане или Юго-Восточной Азии. И это красноречивейшим образом показывает читателю всю бесполезность накопленного Хлопьяновым военного опыта, когда он оказывается в условиях жизни, протекающей в координатах мирного времени.

Именно таким вот – по-хлопьяновски бесполезным опытом – выглядит сегодня и вся наша классическая и социалистическая литература, концентрирующая в своем арсенале такие богоугодные, душеспасительные и замечательные сами по себе, но откровенно непригодные в реальной сегодняшней жизни качества, как бескорыстие, сочувствие к обездоленным, презрение к материальным благам, уважение к чужой жизни, гордость за свою Родину и готовность умереть за ее будущее, священное отношение к своей чести и тому подобные. Какая уж там смерть за Родину, если каждый сегодня норовит ободрать ее как дойную корову! К одним из наиярчайших примеров такой обдираловки можно, пожалуй, отнести описанную Сергеем Алихановым в романе-феерии “Оленька, Живчик и туз” (журнал “Континент”, ‹ 109, 2001) систему превращения добываемого из национальных недр России природного “туза” (читай – газа) в собственные доходы лиц, причастных к его добыче, а пуще всего – к его распределению. Сильнее всего ощутил себя собственником этого богатства Президент и Основной Диспетчер компании “Тузпром” Рор Петрович Фортепьянов (думаю, камуфляж здесь настолько прозрачен, что нет даже никакой необходимости расшифровывать читателям, кто это). Само собой, все вокруг прекраснейше понимают, что “туз, этот горючий продукт мезозойского разложения тиранозавров”, принадлежать никакому частному лицу, будь оно хоть трижды Председатель Правления и четырежды Основной Диспетчер, НЕ МОЖЕТ, но “поскольку при недавней спортлотерейной раздаче недр и уренгойское, и бузулуцкое, и ковыктинское, как и все остальные освоенные когда-то героическими первопроходцами триллиарднокуботысячедецикилометровые месторождения туза вместе с титановыми вентилями, стальными тузопроводами, насосными станциями, тузоконденсаторными заводами, подземными тузохранилищами, турботузонагнетателями и прочая, и прочая достались задарма господину Фортепьянову со товарищи по Тузпромовской Коллегии, то теперь все остальные их сограждане как только осмеливаются поджечь принадлежащий не им, а Рору Петровичу туз, тут же становятся должны, уже в этой постсоветской эре, его и новым владельцам – дружным господам тузпромовцам...”

Мало того, что в результате подчинения деятельности “Тузпрома” исключительно законам индивидуализма, Рор Петрович Вяхире... то есть, простите, Фортепьянов получил возможность без малейших душевных сомнений использовать общенациональное достояние по своему личному усмотрению! И ладно бы деньги расходовались только на помощь академикам-атомщикам или другие, представляющие хотя бы внешне общегосударственные цели. Но роман Сергея Алиханова красноречиво живописует картину еще и того, как в системе этих индивидуалистских координат представляющий собой всенародное достояние поток “горючего туза” преспокойно пускается на ублажение пленившей главу компании залетной аферистки Оленьки.

Тут надо сказать, что роман Сергея Алиханова и сам выглядит написанным в жанре, так сказать, индивидуалистического реализма, а потому он хоть и иронизирует над брошенным в конце концов Оленькой старым толстосумом, но в то же время как-то не очень его и осуждает за отношение к национальным недрам как к своей собственной кладовке, не говоря уже про какой-либо намек на критику той самой воцарившейся у нас в стране государственно-политической системы, которая как раз и дает возможность многочисленным сегодняшним фортепьяновым для злоупотреблений такого рода. Наверное, именно по этой причине в романе Сергея Алиханова нет никого, кто хотя бы отдаленно напоминал собой положительного героя, ибо настоящий положительный герой – это тот, чья деятельность посвящена в первую очередь защите интересов оскорбленных и униженных, тот, кто кладет свою жизнь на алтарь борьбы не за частные, а именно за общественные, то есть всенародные, ценности. А откуда в наше время взяться таким ценностям (и соответственно, борющимся за их сохранение героям), если с переориентацией российского общества на индивидуалистские основы жизни у нас практически тут же исчезла общенациональная идея? Уж она-то была как раз суперколлективистского характера – проповедовала грядущим поколениям устроение жизни по принципу всенародной коммуны, где тебе каждый сразу и друг, и товарищ, и брат.

Так что, по сути дела, в сегодняшней России (и, соответственно, в отражающей ее жизнь литературе) не стало не столько героев-защитников, сколько самого объекта защиты, ибо с исчезновением общенациональной идеи и весь некогда единый народ России распался на множество частных лиц. А подлинному герою как-то не пристало бегать от одного частного лица к другому, защищая их каждого по отдельности от напастей эпохи. Герой – это не агент охранной конторы, нанятый для защиты того или иного Фортепьянова; герой уж ежели жертвует собой, то сразу за весь народ, а вот народа-то как такового в России сейчас и не стало. Ведь народ – это не просто скопище людей на просторах, ограниченных полосатыми столбами государственной границы, народ – это единое духовное сообщество, цельный стомиллионноголовый организм, разговаривающий на одном языке, верящий в единые ценности и чувствующий единым сердцем. Так что не случайно даже такой писатель, как Владимир Личутин – самый, может быть, народный из писателей почвеннического направления, – и тот сегодня почувствовал, что такого народа в России больше уже нет и что русская идея более никого не объединяет, а потому и главный герой его последнего романа “Миледи Ротман” Иван Жуков принимает свое, казалось бы, столь демонстративно абсурдное решение стать евреем.

“Веселый народ, – размышляет он, – всякую личную затею скоро ставят на государственный лад, а общее дело сворачивают на себя. Они мне не дадут пропасть...” И вот в этом его “они мне не дадут пропасть”, как и в бытующем в нашем обществе убеждении в том, что евреи “своих в беде не оставляют” и что уж они-то “друг друга тащат и во власть, и в бизнес, и на всякие руководящие должности”, яснее ясного проступает признание того факта, что сами-то мы друг другу и пропасть даем за милую душу и хрен когда поддержим в делах карьеры, и вообще, скорее подставим подножку, чем подадим руку помощи. Похоже, что двадцатый век, сначала выбив из-под нас общую православную веру, затем общую коммунистическую идею, а в последние годы и чувство кровного общеславянского родства, полностью разорвал в наших душах те духовно-родственные нити, которые не только превращали в единую семью сам русский народ, но и делали его частью единой семьи славянских народов. Поэтому весьма символично то, что героя романа Личутина зовут именно Иваном Жуковым – этим он словно бы показывает нам, к чему в ходе истории привел отрыв от родных корней того – чеховского – Ваньку Жукова, который был сдернут со своей родной почвы и отправлен в город приобщаться к тогдашнему ресторанному “бизнесу”.

Увы, попытка переиграть судьбу, прикинувшись частью другого народа, оказалась не только малоэффективной, но и попросту губительной для личутинского героя, и это справедливо и для всех нас, ибо чужая национальная идея так же бесполезна в применении, как уже неоднократно упоминавшийся нами в этой статье ключ на 18 для откручивания болтов на 28. Ни жизнь, ни литература, не скрепленные стержнем своей собственной национальной идеи оказываются неспособны противостоять силе, такую идею имеющей.

Понятно, что ни сочинить для народа его национальную идею, ни заставить его сохранить свой меняющийся менталитет писатель не может, так как это чисто исторические процессы, которые вершатся по не зависящим от человека космическим законам. Но исследовать в своих произведениях, как такие общенациональные метаморфозы влияют на душу человека, писатель может и обязан. И может быть, это сегодня единственное, что еще способно не только помочь писателю создать романы уровня “Бесов” или “Тихого Дона”, но и вообще стать хоть каким-то оправданием для его стремительно теряющего свое значение творчества.

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС
МИР И МЫ
ОБЩЕСТВО
РЕЗОНАНС
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
НАУЧНАЯ СРЕДА
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ЛИТЕРАТУРА:
Николай ПЕРЕЯСЛОВ
НЕ С ТЕМ КЛЮЧОМ

Хуан КОБО
В ТЕНИ ВЕЛИКОГО БРАТА

АНКЕТА
ЭХО ВОЙНЫ

Михаил ЧЕРНОЛУССКИЙ
РАСПРАВА
Василий СУББОТИН
ДОЛЯ

Владимир СИЛКИН
ПОСЛЕ ВЗРЫВА

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КУРЬЕР
ТЕПЕРЬ ВСПОМИНАЕТ...