Поиск по сайту
Архив рубрик
 
Архив изданий
Выпуск №8
Главный редактор
Редакция
Золотой запас "ЛГ"
Политика
Общество
Литература
Искусство
Клуб 12 стульев
Клуб 206
Книжный базар
Читальный зал
Научная среда
ЛАД


 

ИЗ-ПОД ГЛЫБ

Наша нынешняя разруха, что это – последствия 70 лет советской власти или 10 лет демократической? Идём ли мы через трудности к лучшему будущему или к окончательному краху?
Наш сегодняшний собеседник – участник Великой Отечественной войны, узник сталинских лагерей, «инакомыслящий» в брежневскую эпоху, один из крупнейших современных отечественных философов, эссеист, писатель, культуролог Григорий ПОМЕРАНЦ.
 

Григорий Соломонович, так что же с нами происходит?

– Я бы сказал, что существовал путь, по которому мы не сумели пройти. Перейти от ложной федеративности, маскировавшей деспотизм, к подлинной федерации. Я лет за двадцать, за тридцать до распада Советского Союза уже предвидел, что он распадётся, и даже писал об этом. Но я предполагал тогда, что мы умно перейдём к чему-то вроде европейского экономического сообщества. А вот чего я не предвидел и не мог предвидеть, так это тех идиотских форм, которые новое объединение получит, где развитие диктовалось не столько, мне кажется, разумом, сколько страстями честолюбцев. Мы опять, как в октябре 1917-го, пошли по пути, в сущности, революционному, разрушительному, и проблема заключается в том, как выйти из того цинизма, в который погрузился народ после последней революции. Цинизма, которому прежде всего учат сами верхи – наша экономическая и политическая элита, – потому что они глубоко циничны.

Ведь что произошло? Режим подавил все те группы, которые стремились к конструктивной свободе. Они пытались что-то делать в заметной сфере, в том числе производственной, и поэтому тут же подавлялись. А не подавлялась криминальная активность, обладавшая своими традициями выживания. Она ещё до распада Советского Союза выработала формы сосуществования с бюрократией на окраинах. Реальной силой обладало не движение кучки интеллигентов, а союз теневой экономики с преступным миром. Если помните, у Солженицына было такое выражение – «из-под глыб», и именно сейчас мы в подобном положении оказались. Мы из-под рухнувшей советской системы с трудом, на четвереньках вылезаем.

В результате вместо демократии у нас восторжествовала клептократия. А наш нынешний духовный кризис трудно преодолим ещё и потому, что он сливается, кроме всего прочего, с кризисом мировым. Потому что западная постмодернистская культура несёт в себе тоже цинизм и равнодушие к людям.

Так, некоторое время назад в одном из номеров «Вестника Европы» была очень любопытная статья Сороса. Сорос признаёт, что нынешние формы глобализации автоматически увеличивают разрыв между богатством и бедностью как внутри каждой страны, так и между богатыми и бедными странами. И поэтому протест против современных форм глобализации он полагает законным и считает, что надо обложить – заметьте, он считает, а не какие-нибудь большевики –богатые страны определённым налогом, чтобы хоть до какой-то степени облегчить положение бедных стран, которое оказывается сейчас всё более и более трудным.

Но это вроде бы кризис прежде всего развивающихся стран типа нас.

– Состояние Запада недаром сравнивается с александрийским периодом древности. Это всё-таки не высшая форма античности, понимаете? Люди, которые жили в Александрии, допустим, в I веке до н. э., жили в благоустроенном городе, со всевозможными искусствами и науками, с великолепными библиотеками, и тем не менее это была эпоха медленного упадка античной цивилизации.

Вы говорите, упадок? По-моему, западная цивилизация давно считает себя учителем всего человечества, главным носителем прогресса в мире. Или вы вообще отрицаете мировой прогресс?

– Я иначе скажу. Существует некая дифференциация. Примитивно-целостное общество превращается в сложное, решающее массу частных проблем, но исчезает из глаз, из чувств целое, дающее жизни смысл. Идёт прогресс в частностях, и идёт, всё больше идёт регресс в непосредственном чувстве целого.

Стремительность технического развития опасна и может привести к ряду неожиданных и тяжёлых социальных и духовных последствий. Потому что разрушается традиция, разрушается связь между поколениями. Поэтому современный этап цивилизации несёт в себе очень глубокие семена разрушения, она отравляет себя отходами своего собственного производства. Цивилизация находится в состоянии глубокого кризиса, который пока что, конечно, ещё не достиг такой степени, чтобы всё развалилось. Но заметьте, что самый рывок в начале прошлого века в сторону утопического, в сущности, коммунизма возник на фоне глубокого кризиса. Что если бы не мировая война, Первая ещё, если бы не то что европейцы, самые цивилизованные в мире народы стали друг друга истреблять всеми способами, в том числе и удушливыми газами, без этого глубокого кризиса не пошла бы страна за Лениным. Остался бы Ленин мелким сектантом, не будь мировой войны. А мировая война была не Лениным придумана.

А вам не кажется, что все наши проблемы от того, что русская интеллигенция всегда одухотворена максимум одной идеей, причём без учёта последствий её реализации на практике?

– Видите ли, то, о чём вы говорите, это отчасти мода. И в Америке тоже бывают моды, и они быстро меняются: сейчас одна идея захватывает всю страну, потом другая. Вообще люди, живущие по моде, это не интеллигенция. Но трудно избежать влияния монопараметрических теорий, то есть объяснения всех зол одной исходной причиной: по Марксу, по Фрейду и т. п. Эти теории создают душевный комфорт – не только в России, создают видимость знания перспектив… И если страна в кризисе, то часто одна эффектная идея овладевает массами…

Вот идея построения общества целиком по западному образцу – включая все его вполне очевидные теперь маразмы, – зародилась в 60 – 70-е годы и по-прежнему крепка у нашей творческой интеллигенции.

– Тут причина в сложности жизни и в привлекательности иллюзии простого решения. Источник жизни глубже, чем интеллектуальные формулировки, идеи и так далее. Мне кажется, что из современного хаоса выход есть только на тот уровень, где возрождается чувство священной цельности, где культура в целом сохраняет господство над отдельными идеями и  не даёт никакой идее диктаторских полномочий. Что не исключает кризиса идей, смены идей. Интеллигенция – это тот слой, в котором происходит переоценка ценностей, происходит линька. Умирают какие-то старые формы, рождаются новые. Этот процесс напоминает лабораторию, живую лабораторию у беспокойных натур, которые ищут какие-то новые пути в глубину. И если взглянуть на интеллигенцию с такой точки зрения, то на сегодняшний день её главная задача – возрождение нравственного и правового порядка.

Что касается рынка, то даже Гайдар в конце концов сказал, что рынок без нравственных норм – это кошмар. Сперва он этого не понимал, думал, что рынок сам по себе будет производить и нормы. Нет, не вышло. Для того чтобы возник капитализм, нужна была протестантская этика. А потом уже, когда протестантская этика сформировала рынок, на её основе развивалась современная практическая этика. И у любого нормального капиталиста есть какой-то созидательный пафос, не важно, знаком тот или нет с работами Мак-Клеланда, который построил свою теорию пафоса достижений. Согласно этой теории, капиталист не стремится срывать цветы удовольствия, а стремится совершить нечто, что помогает ему утвердиться в собственных глазах. Причём по возможности то, чем он занимается, должно измеряться в реальных категориях, в том, что можно сосчитать – в килограммах, километрах, киловаттах. Но наших нынешних капиталистов даже такая элементарная этика самоутверждения – гордость за то, что построил то-то и то-то, – не устраивает.

Для многих из них деньги пока проще украсть, а не заработать.

– Я не сомневаюсь, что сейчас среди наших предпринимателей есть люди с определённым пафосом созидания, но они оказались в меньшинстве. В основном же отечественный капитал убегает за границу, чтобы обеспечить возможность приятной жизни в эмиграции.

Григорий Соломонович, а как вы относитесь к по-прежнему популярной в определённых кругах идее, что интеллигент обязательно должен быть в оппозиции к власти – всегда и всюду?

– Это традиция, которую критиковали еще в начале ХХ века «Вехи». На мой взгляд, интеллигент должен быть независим по отношению к власти и вовсе не обязательно в оппозиции. Понимаете, это зависит от того, насколько прогнила система в целом. Вот мой друг одно время начал выдвигаться во власть и даже стал начальником над школами какого-то округа Москвы. И будучи человеком предприимчивым, он решил там у себя поставить дело более рационально. Скажем, он быстро организовал производство предметов первой необходимости для школ. Лишив этим солидных прибылей несколько фирм, которые зарабатывали на их снабжении по более высокой цене. И вскоре его заместитель был застрелен в дверях своего кабинета. Очевидно, нанять киллера оказалось не очень дорого. После этого мой друг подал в отставку и вернулся в школу, где ранее работал.

Я знаю ряд случаев, когда люди, которые пытались заниматься бизнесом, оставляли своё дело. Как выразился один из них (он, кстати, спонсировал издание одной моей книги): это сейчас стало занятием не для белого человека. Конечно, бандитские структуры всё у нас захватили не сразу, но достаточно быстро, и где-то к середине 90-х годов криминализация проникла уже далеко. И думаю, это главное препятствие для того, чтобы честные люди могли заниматься делом.

Но какой-то выход должен быть. Всё-таки, согласитесь, без участия интеллигенции сделать жизнь в стране нормальной невозможно.

– Ну почему без интеллигенции? Врачи участвуют в работе больниц, учителя и директора школ не только работают, но и участвуют в дискуссии по реформе образования. Некоторые «против» неё и очень убедительно доказывают, что она является безграмотной. Так что интеллигенция участвует всё-таки. Но не во всём, к сожалению, только в рамках своей профессии. Дело могло бы обстоять иначе, если бы у нас были настоящие, идейные партии. Тогда люди стали бы объединяться в соответствии со своими политическими и экономическими взглядами. Но подобных объединений у нас нет, а есть какие-то клики, сколоченные по принципу верности тому или иному популярному лидеру. Сейчас же, по-моему, большинство людей не верит ни в какие программы, ни в какие платформы, считает, что все они – враньё, а верят только…

В харизму.

– В харизму, да. Был у нас харизматический Ельцин. Был ещё харизматический, хотя и несколько малограмотный Лебедь, приятный тем, что умел говорить по-русски и иногда в свои речи вставлял хорошие поговорки. Потом одно время даже совершенно антипатичный мне Примаков тоже ходил в харизматиках.

Но подобная смесь недоверия ко всем и вся с одновременной отчаянной жаждой веры свидетельствует главным образом о душевном неблагополучии. Мы уже приблизительно догадываемся, чего нам не надо, но не очень понимаем, что и как надо. И, наверное, мы не выправим ни экономическую, ни политическую ситуацию в стране, пока не разберёмся в себе, не преодолеем затянувшийся духовный кризис.

Экономические и прочие трудности России, которые, конечно, огромны, не означают, что мы не можем участвовать в нынешнем общечеловеческом стремлении найти новые духовные основы жизни. В конце концов русский кризис – это острая форма мирового кризиса, это острая форма болезни, которой другие страны и народы болеют иногда в более мягких хронических формах. Болеют, так сказать, на белоснежной подушке, в хорошо устроенном госпитале, а не в какой-нибудь развалюхе или в канаве. И все же – частица общего кризиса. Кризиса культуры, связанного с тем, что развитие цивилизации стало слишком быстрым для способности человека приспосабливаться к окружающему, им же созданному миру, с тем, что наше внимание всё больше захватывают инструкции, как управлять машинами, и всё труднее обратить внимание на то, что даёт смысл жизни в целом, что звучит у нас в глубине. Оттого все грехи. Антоний Сурожский говорил: каждый грех есть прежде всего потеря контакта с собственной глубиной. 

Павел НУЙКИН

 

 
  ©"Литературная газета", 2003;
  при полном или частичном
  использовании материалов "ЛГ"
  ссылка на old.lgz.ru обязательна.