На главную страницу
ПРАВО
№9 (5869) 6 марта - 12 марта 2002 г.

В ПЛЕНУ У БЕЗЗАКОНИЯ?

Поможет ли от него избавиться новый Уголовно-процессуальный кодекс

Ольга ЧАЙКОВСКАЯ

Степан РАПЧЕВСКИЙПринят новый Уголовно-процессуальный кодекс, поистине долгожданный – великое событие. Непонятно, однако, почему страна этого события вроде бы и не заметила, не только нет никакого колокольного звона (а не мешало бы), нет простых разъяснений, что это за документ и какова его роль в судьбе России. Никто толком не ведает, что произошло, спрашиваю приятеля, знает ли он, что принят новый УПК, он затрудняется с ответом, вижу, пытается расшифровать аббревиатуру и говорит осторожно: это что-то вроде управления по кадрам? Тогда я спрашиваю: а как министр Аксененко вернулся из отпуска и сел в кресло – и в этом было нечто таинственное, это вы знаете? Он смеется: как же, было по всем каналам.ЗАГАДОЧНАЯ СТАТЬЯ

Я читаю новый кодекс с чувством: наконец-то! Наконец-то ясно сформулированы в УПК великие демократические принципы справедливости, наконец-то выстроилась система российского правосудия и суд занял подобающее ему место в обществе, наконец-то выверен весь уголовный процесс и стороны в нем равны... Тут, на статье 15-й, я запнулась: что-то в ней не так. “Стороны обвинения и защиты равноправны перед судом” – что это значит? “Перед судом”? А в ходе предварительного следствия (арест, тюрьма, допросы, когда человек один на один с властью) они не равноправны? Равновесие тут нарушено – в чью же пользу?

Подобные странности не так уж часто, но все-таки то и дело попадались, и в конце концов мне вспомнилось древнее сказание наших предков о том, как устраивалась земля: там, где над ней работал Бог, все получалось ровно и ясно, как святая Русь, а там, где черт чихал и спотыкался, оставались колдобины и провалы.

Читаешь – бумага идеально белая, строки идут ровными рядами, все подчинено цифрам, определяющим главы и статьи, но порою мне кажется, будто идеальная бумага начинает коробиться, чернеть, дымиться (это я пытаюсь передать вам то чувство тревоги, которую сама не могу понять). Вот статья 89-я, небольшая, кажется вполне разумной; советуюсь с двумя-тремя юристами, все в ней правильно, говорят. “В процессе доказывания запрещается использование результатов оперативно-розыскной деятельности, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам настоящим Кодексом”. Нет, не все в ней правильно.

Мы знаем, что следствие ведут знатоки, но не знаем, что знаток знатоку рознь, что работа следователя резко отличается от работы сыщика. Конечно, оба они делают одно дело и цель у них одна – борьба с преступным миром, но правовые основы их деятельности разные, и методы их борьбы различны. И те и другие – на передовой в этой борьбе, но сыщик как бы то и дело проникает на территорию врага и действует, в сущности, как бы по законам войны, а война отрицает наши главные заповеди “не убий”, “не солги”, она и лжет, и убивает, и даже гордится этим. Сыщик работает по законам войны в мирное время (положение очень сложное и в практическом, и в духовном смысле), и недаром закон, которым он руководствуется, определяет двойной статус его работы – гласной и негласной.

Сыщик дезориентирует врага, готовит ему ловушки (нравственная сторона его работы – это целая наука, нашим правоохранителям, боюсь, малоизвестная), устраивает засады, его задачу – найти и захватить преступника – невозможно решить, фиксируя и регламентируя каждый его шаг, тем более что тут может иметь значение слово, брошенное на бегу, а порою всего лишь взгляд.

В наше время на правовом поле России встретились (схлестнулись) одновременно два мощных процесса: резкий рост преступности, организованной, свирепой, – и жестокий кризис следственного аппарата, его тяжкая затяжная болезнь.

Розыск немыслим без агентурной сети, он от нее получает необходимую информацию о противнике, агенты милиции, бесплатные и платные, – это люди, постоянно играющие чужие роли, их внедряют в бандитские группы, они и подсматривают, и подслушивают, и врут напропалую. В этой работе возможны и грязь, и кровь (доктора наук на такую не пойдут, да с ней и не справятся). Это работа, вредная для человеческой души, но настоятельно необходимая для пользы общества.

ТЯЖКАЯ БОЛЕЗНЬ И ЗАТЯЖНАЯ

Такова ситуация в нормальной обстановке, а у нас нынче ненормальная. Прежде всего потому, что в наше время на правовом поле России встретились (схлестнулись) одновременно два мощных процесса: резкий рост преступности, организованной, свирепой, – и жестокий кризис следственного аппарата, его тяжкая затяжная болезнь. Все это хорошо известно (хотя и не исследовано): на место профессионалов в следствие пришли случайные люди, порой и вовсе без всякого юридического образования, порой и вовсе малоразвитые; ловить преступников и доказывать их вину они не умеют и рано или поздно находят окольный путь – беззакония.

Подходят к человеку на улице: ты, мол, только что нецензурно выражался, вот и свидетели, суд тотчас выносит постановление, обычно трое суток административного ареста. (Реальный случай: привели куда-то старичка, посадили на лавочку, он сидел, ждал; мимо прошла пожилая женщина с папками в руках, сказала: “Пожилой, а безобразничаешь”. Он не знал, что то была судья, которая только что дала ему трое суток.) Адвокат? Кто же берет адвоката на трое суток? Да и где его возьмешь – остро необходим институт дежурных адвокатов, какой есть в западных странах, но в наших УПК, ни в новом, ни в старом, его не существует. Вся суть в том, что арестовали человека за нецензурную брань на основании административного права, а допрашивают по поводу убийства в связи с каким-нибудь безнадежным “висяком”, и зачастую уже на второй день прокурору идет явка с повинной. И еще: первый раз задержанного допрашивают как свидетеля, когда адвокат по закону не требуется. Вот вам арест, когда не нужны никакие санкции и не зовут никаких адвокатов.

Явка с повинной! Это когда человек добровольно является к властям, чтобы признаться в преступлении. Прежде всего, что значит “является”, когда он тут же рядом в милиции сидит, как правило, напуганный до смерти, а может быть, и пытанный (в наши дни и это не исключено), а в прокуратуру “является” только его заявление. Но почему же решил он появиться? Объяснение всегда одно и то же (я не видела исключений): тяжело стало у него на душе, так тяжело от сознания вины, что он решил... Вы думаете, явку с повинной будут потом проверять? Ничуть не бывало, “сам признался” имеет магическую силу над сознанием наших людей – и неюристов, и юристов.

Неужели законодатели не знают, что такое эти “явки с повинной”, от которых за версту несет пыткой, о ней подсудимый говорит в суде. Он говорит, а ему не верят, вот и все.

Так как же они могли оставить статью неизменной, даже не вставив слово “добровольно” и не сказав о том, что она должна быть подтверждена доказательствами? Между свободой человека и тюрьмой никакого барьера нет.

НАЗНАЧЕН В ПРЕСТУПНИКИ

Читаем постановление о задержании подозреваемого, в нем указаны основания – свидетельства очевидцев и самой потерпевшей. Все в порядке? Не верьте: потерпевшая, маленькая девочка, найденная убитой в лесу (убийца засыпал ее землей), она о собственной смерти свидетельствовать не могла, а свидетелей убийства не было. Но ведь все это бред какой-то: в деле рядом с постановлением лежит другое – о возбуждении уголовного дела, там описано, как нашли мертвую, – тут либо расчет на то, что никто этого документа читать не будет, либо договоренность с надзирающим прокурором: “признание” будет получено немедленно, и тогда уже никто ни с кого ничего не спросит. Так и получилось.

Вот что бывает порой с оперативными данными. А как вообще можно их проверить, если они, предположим, получены от агента, который не может “снять маску” и явиться в суд, у него даже имени своего нет? Я видела, как в суде выходят из такого затруднения. Свидетель-оперативник заявляет, что все события, связанные с действиями милиции, являют собой оперативные данные, и все участники процесса разом умолкают – и прокурор, и адвокат, и судья.

“Силовики” (под этим термином я разумею не силовые ведомства вообще, а их агрессивную часть) стремятся вопреки Конституции усилить свою власть, это обнаруживалось не раз, особенно в печально знаменитом Указе 1994 года

(‹ 1226), который откровенно предписывал в ходе следствия “активно использовать данные оперативно-розыскной деятельности, признавая их в установленном порядке доказательствами по уголовным делам этой категории” (речь шла о борьбе с организованной преступностью). Указ этот вызвал негодование юристов и через три года был отменен, а сколько он успел навредить? Много грязи появилось в работе розыска, она была и раньше, в частности, провокации вроде подложенных человеку “меченых” денег, которые объявляются взяткой, и т.д. Самыми распространенными стали наркотики (к примеру, 0,001 г героина), подброшенные в карман.

Шел с работы молодой человек, спешил, дома маленькая дочка. Какие-то встречные парни попросили его купить для них в соседнем общежитии “дозу”, он не хотел, они его уговорили (за вознаграждение), а когда он вернулся с покупкой, оказалось, что встречные парни были оперативниками и понятыми; в суде факт провокации установлен, оперативники его и не отрицали, а результатом было шесть лет (в “старом” УПК есть статья, предписывающая милиции предотвращать преступления, в новом я ее не нашла). Говорят, когда кто-то “назначен в преступники”, начинается охота за его карманом. Недавно я была в суде, судили молодого человека. Устав увертываться от подобного рода провокаций, он зашил все свои карманы – ему при задержании засунули за пояс пистолет с лазерной наводкой. Приговор – шесть лет.

РАЗВЕ ТАК ЗАПРЕЩАЮТ?

Законодатель должен не только изучить законы страны, прошлые и настоящие, он должен знать реальную жизнь, правовую практику, законную и беззаконную.

Теперь, возвращаясь к статье 89 нового кодекса: не является ли она тоже обходным маневром? – не удалось, мол, впрямую ввести в уголовный процесс оперативные материалы, попробуем ввести их так, через запрещение? И какое же это запрещение? Вспомним формулировку статьи: если они, эти материалы, не отвечают требованиям нового кодекса. А если оперативники десять раз нарушили закон об оперативно-розыскной деятельности и другие законы? Разве это не лазейка?

А если вспомнить о прямых беззакониях, к которым наша юстиция уже привыкла, само появление в кодексе оперативных материалов будет достаточным для того, что их станут принимать в качестве доказательств. Страшно подумать, какой мутный поток хлынет тогда в суды и как в этом мутном потоке захлебнется российское правосудие!

Конечно, по новому кодексу многое изменится к лучшему, уничтожен институт доследования, это большой шаг вперед. Санкцию на арест дает уже не прокурор, а судья, но и все-таки – страшно сказать! – авторы нового УПК практически оставили прежние сроки содержания под стражей до суда.

Особенность юристов новой формации в том, что, встретившись с беззаконием, они не приходят в негодование и гнев, как им положено, они даже не вздрагивают, а просто делают вид, что все в порядке. Это можно доказать великим, бесчисленным множеством фактов. Но есть ведь и еще одно обстоятельство: редкостное жестокосердие, свойственное многим юристам. В начале судебного процесса адвокат просит приобщить к делу документы, свидетельствующие о том, что подозреваемый был доставлен в тюрьму прямо с допроса с поврежденной, окровавленной головой; дежурный офицер отказался его принять и велел везти в больницу, где бедняге сделали операцию. Прокурор возражает: не надо приобщать, тем более (далее дословно) “подсудимый все равно не признался”. Судья соглашается (в этом процессе и прокурором, и судьей были женщины, на вид интеллигентные или по крайней мере ухоженные).

А теперь я расскажу одну историю (очень короткую), которую не забуду “по самая смерти” (как сказал когда-то протопоп Аввакум).

Однажды довелось мне в составе некоей прокурорской рабочей группы знакомиться с личными делами заключенных, тюрьма мне яростно сопротивлялась, мешала работать, но все же более двадцати дел удалось мне просмотреть; все заключенные были молодыми парнями, все обвинялись в кражах (ящик бананов, например); для нашей темы стоит упомянуть, что следователи с ними совершенно не работали. Шли дни, недели, никто их на допрос не вызвал, и почти ни одного следственного действия с ними не было произведено. Обратило мое внимание дело Вани Хворостова, восемнадцатилетнего: он украл на рынке с открытого лотка бумазейные брюки ценою двадцать рублей (так оценил их кореец-продавец). Сообщалось, что живет Ваня с дедом и братом, что он не вполне здоров, на учете в психоневрологическом диспансере. Кому в этой семье – самому Ване, его младшему брату или деду – так настоятельно понадобились бумазейные брюки, в документе следователя сказано не было. Задавать вопросы или как бы то ни было вмешаться в Ванино дело я не могла – тайна следствия. Сообщив в прокуратуру свое мнение по поводу этого дела, я твердо решила заняться Ваниной судьбой и обязательно прийти на суд. Именно с целью узнать, когда состоится суд, и позвонила я в прокуратуру. Суд не состоится, ответили мне, потому что Ваня умер: оказалось (“оказалось!”), что у него больное сердце, говорят, есть такие сердечные заболевания, которые медицина распознать не может. Следователем по делу Вани была женщина.

ТЮРЕМНЫЙ СРОК

А теперь еще к одному важнейшему вопросу: сколько времени власти имеют право держать человека в тюрьме до суда? Каждому ясно, что недолго, еще царица Екатерина в своем Наказе говорила: этот срок должен быть возможно короче, чтобы он не перерос в наказание – наказание невинного человека (а сегодня в Бутырках, ею построенных, люди без суда сидят годами). Вопрос о тюремных сроках имеет свою историю, более чем поучительную.

До перестройки в РСФСР сроком содержания под стражей до суда было шесть месяцев (я не раз спрашивала следователей-профессионалов, хватает ли этого срока, они отвечали – вполне). По закону СССР аналогичный срок составлял девять месяцев. Шесть и девять. И вот на Съезде советов народных депутатов СССР в 1989 году вдруг был принят закон (вечером, когда все уже устали – так потом объясняли мне юристы в ответ на мое изумление), увеличивший срок пребывания в тюрьме вдвое (полтора года). Однако в законе 1989 года было еще одно поразительное установление: время, когда обвиняемый и его адвокат знакомятся с материалами дела, оно всегда входило в общий срок содержания под стражей, теперь из этого срока исключалось, возникла ситуация небывалая: человек сидел в тюрьме, а срок его сидения в тюрьме не шел, стоял на месте; если учесть, что иные дела бывают многотомны, нетрудно представить себе, во что превращался тюремный срок. А потом шел суд, в ходе которого сроки вообще не были установлены; а существовал еще институт доследования, когда судьи, вместо того чтобы вынести оправдательный приговор, отправляли (и не раз) дело на доследование.

Вот откуда возникли гигантские тюремные сроки. Верховный Совет РСФСР, к его чести, отказался принять аналогичный закон, но с очередным переизданием российского кодекса в него просто-напросто вписали текст союзного, и таким образом срок содержания под стражей до суда в России вырос в три раза. Был – шесть, стал – 18 месяцев!

На одном из недавних телешоу (уже в который раз) слышались громкие призывы к покаянию в связи с жертвами советского режима, только, как всегда, никто не говорил, как это сделать – Сенная площадь не вместит всех желающих. Но ведь в наших колониях, которые созданы на основе тех же самых концлагерей, где загнаны в бараки сотни и тысячи людей, и особенно в наших СИЗО, их давно уже сравнили с дантовым адом, люди, виновные и невиновные, и слепнут, и глохнут, и сходят с ума, и умирают от туберкулеза, не разумней было бы в память погибших в те годы спасать тех, кто погибает сегодня?

Конечно, по новому кодексу многое изменится к лучшему, уничтожен институт доследования, это большой шаг вперед. Санкцию на арест дает уже не прокурор, а судья, но и все-таки – страшно сказать! – авторы нового УПК практически оставили прежние сроки содержания под стражей до суда, предельный срок – те же 18 месяцев, и время, когда подследственный знакомится с материалами своего дела, опять же вынесено и прибавляется к этим восемнадцати. Теперь срок, когда дело числится за судом, тоже ограничен, но если подсчитать все то время, которое невиновный человек по закону может провести в тюрьме до приговора, то мы получим около трех лет. А может быть, и больше: по делам о тяжких преступлениях срок заключения под стражу тех, кто числится за судом, может быть и продлен.

Так как же могли законодатели, зная, чт'о такое нынешняя российская тюрьма, как осмелились они загонять в этот кошмар невинных людей на столь долгий срок!

ГЛУХАЯ СТЕНА

И, наконец, тайна следствия. Мы не знаем, что происходит за тяжкими воротами тюрьмы, за запертой дверью следственного кабинета. Порой просочится какая-нибудь ужасная история, подобная той, что была рассказана по ОРТ в “Независимом расследовании Н. Николаева”. Там шла речь о пытке током, едва ли не самой зверской среди пыток, – неужто же мы и до такого дожили?

Общество имеет право знать, что происходит с человеком, когда он попадает в неволю, более того, оно обязано это знать. Всему миру известно, что органы сыска и следствия, а также тюрьмы должны быть подконтрольны. Для этого существуют судебные, парламентские или иные инспектора, а также представители независимых общественных организаций. Существуют также определенные условия, когда информацию получает пресса.

Наша страна тоже готова к введению подобной практики, особенно благодаря возникновению у нас сильной и разветвленной сети общественных правозащитных организаций, об их значении говорили на Гражданском форуме президент В. Путин и премьер М. Касьянов, и были совершенно правы. Кстати, именно правозащитники уже давно поставили и разработали вопрос о создании общественных инспекторов (может быть, находящихся в ведении Уполномоченного по правам человека О. Миронова), которые имели бы право в любой час дня и ночи прийти в тюрьму или милицейский ИВС – их ни в малейшей степени не будут интересовать секреты дознания или тактика следователя, их задача – выяснить, не было ли в ходе следствия допущено нарушение закона.

Идея подобного контроля даже тенью не присутствует в сознании наших законодателей.

Они сохранили тайну следствия в самой жесткой ее форме. Более того, говоря о том, что при задержании человека прокурор в течение 12 часов обязан сообщить о нем его родственникам, они еще и от себя прибавили: если следователь хочет скрыть факт задержания, то он может о нем и не сообщать.

“И ТЕБЕ НЕ СТЫДНО? И ТЕБЕ НЕ БОЛЬНО?”

Неужто такой УПК депутаты приняли без борьбы?

Спросить бы об этом у кого-нибудь из них, у спикера или у одного из вице-спикеров. Мне показалось, что лучше всего обратиться к Ирине Хакамаде – человек сообразительный и деловой, она, как ей свойственно, все разумно объяснит. Кстати, она часто появляется на экране, я дождалась ее выступления на “Свободе слова”, но она жаловалась на свою горькую судьбу: оказывается, Госдума унижает ее женское достоинство, когда гудит при ее появлении на трибуне. В другой раз в другом телесобрании, посвященном истории, она порадовала слушателей сообщением, что история, в отличие от математики, наукой не является. А дня через два-три вижу: наша вольная дочь эфира опять тут и опять о чем-то говорит.

А у меня было бы немало вопросов к депутатам – и тем, кто работал над УПК, и тем, кто его принимал: вы когда-нибудь думаете или вспоминаете о людях, умирающих в тюрьме или терпящих пытку под покровом тайны следствия, или бегающих по больницам и моргам в поисках тех, кого украла власть? У каждого хотела бы спросить: и тебе не стыдно? И тебе не больно?

А какими реформаторами могли бы они стать, наши законодатели! Уж если мы говорим о следствии, могли создать единый (вместо нынешнего, расколотого) следственный аппарат, которому никакое начальство не посмело бы указывать, кого сажать, а кого не сметь трогать. Могли бы они прославиться в истории отечественной правовой культуры.

Выступая в Генеральной прокуратуре, В. Путин сказал, что беззаконие может быть опасней преступности – точные слова. Кстати, под беззаконием мы обычно разумеем коррупцию или предательство (когда, к примеру, сотрудник выдает преступникам планы следствия и т.д.). Однако мне кажутся самыми страшными беззакония, совершенные в ходе самого уголовного процесса – фальсификация, провокация и насилие. Но ведь любые слова, самые сильные, со временем выветриваются и выдыхаются, они должны воплотиться в дело. А дело можно решить только энергичной и неустанной борьбой в самих силовых ведомствах, в тех же прокуратуре и милиции, ФСБ, только в том случае, если профессиональные и порядочные люди в этих структурах, думающие о деле, а не о той или иной выгоде, поймут, что беззакония, совершаемые их коллегами, огромным грязным пятном ложатся на все их ведомство – общество отвечает на это гневом и презрением. Возникает атмосфера, в которой им, порядочным людям, дышать вредно, да, по существу, и жить невозможно. Только юристы могут покончить с беззаконием – никто другой.

Своим выступлением в Генеральной прокуратуре (эта речь, сколько могу судить, была не менее значительной, чем и его выступление в связи с 11 сентября) Путин разом оказался впереди того Уголовно-процессуального кодекса, который недавно сам подписал. Да и вообще иными своими статьями новый УПК, как мне кажется, отстал от своего времени, просто устарел, еще не войдя в законную силу.

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
ПОЗИЦИЯ
УГЛЫ ЗРЕНИЯ
ОБЩЕСТВО
ПРАВО
ЛИТЕРАТУРА
ПОЭЗИЯ
ИСКУССТВО
ЭКСКЛЮЗИВ
НАУЧНАЯ СРЕДА
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ПРАВО:

Ольга ЧАЙКОВСКАЯ

В ПЛЕНУ У БЕЗЗАКОНИЯ?
Поможет ли от него избавиться новый Уголовно-процессуальный кодекс