На главную страницу
НАУЧНАЯ СРЕДА
№9 (5869) 6 марта - 12 марта 2002 г.

ЧАЕПИТИЯ В АКАДЕМИИ


АКАДЕМИК ВЛАДИМИР КАСЬЯНОВ: “НУЖЕН ПАМЯТНИК МОРСКОМУ ЕЖУ!”

Я так и не спросил у Владимира Леонидовича, помогает ли ему столь звучная фамилия. Потому что понимал: с подобным вопросом журналисты обращались к нему много раз, а он так и не нашел достойного, то есть шутливого ответа. А объяснять, что премьер Касьянов ему не родственник и даже не однофамилец, для интеллигентного человека уже неприлично – шутка приелась, так как повторяется слишком уж часто в текущий момент.

Мы встретились во время общего собрания РАН. Среди тех документов, что раздавали его участникам, был и отчет о крупных достижениях нашей науки. Институт биологии моря Дальневосточного отделения РАН, которым руководит академик Касьянов, упоминается в разделе “Науки о жизни” часто. Правда, неискушенному трудно понять, о чем идет речь. К примеру, отмечены такие исследовательские работы:

“Осуществлен перенос транскрипционного активатора эксперемии эукариотических генов гена Gal-4 в эмбрионы морских ежей, а также в клетки, полученные из эмбрионов под воздействием коллагеназы. Ген активировал процессы неорганизованного роста клеток эмбрионов морских ежей, увеличивал их пролиферативную активность и синтез ДНК. Получены культуры клеток иглокожих, живущие в течение нескольких месяцев”.

“Опубликованы два тома монографии “Филема органического мира (ак. О.Г. Кусакин, А.Л. Дроздов). Предложена новая система высших таксонов”...

Ходят слухи, что за годы своего существования ваш институт… Кстати, когда он создан?

– Как институт – 1 января 1979 года. А до этого был отдел…

Так вот: утверждают, что за эти годы вы наоткрывали в море такое количество новых живых организмов, что никто и не подозревал, что их может столько существовать. Так ли это?

– В этих словах есть, конечно, некоторое преувеличение, но под собой оно имеет основу. До нас во Владивостоке был очень хороший и очень известный институт ТИНРО. Это прикладное исследовательское учреждение, которое помогало добывать рыбу и другие морские продукты. Занимались только теми, которые нужны. А остальные? Если есть живые организмы, то они, конечно же, нужны нам хотя бы потому, что существуют. Хотя, повторяю, на первый взгляд может показаться, что эти живые организмы “лишние”, бесполезные.

Я вспоминаю, что при создании вашего института разгорелась острая дискуссия: мол, он вовсе не нужен. Прошло уже более тридцати лет. Надежды оправдались?

– Безусловно. У нас 170 научных сотрудников, 30 докторов наук, больше ста кандидатов наук. В институте работает аспирантура по 11 специальностям, мы выпускаем всероссийский журнал “Биология моря”, работают научные советы, у нас единственный в России морской заповедник. И что важно: каждый третий научный сотрудник нашего института моложе 35 лет! Я хочу это особо подчеркнуть, потому что постоянно речь идет о том, что “наука стареет”. Причем раньше к нам приезжали в основном выпускники московского и ленинградского университетов, а теперь это невозможно, так как мы не можем обеспечивать квартирами. Поэтому у нас преимущественно местные кадры. Молодежь стремится к нам, так как на Дальнем Востоке есть Академия морской биологии.

Что это такое?

– Ребята Владивостока и Артема собираются в бывшем Дворце пионеров, где им выделили помещение, и слушают лекции, которые им читают студенты. Приблизительно 90 процентов ребят из этой академии поступают на биофак университета. Половина из них приходит к нам. Лето ребята проводят на наших станциях.

Сколько их у вас?

– Три полноценные биологические станции и два стационара. Создана сеть научных центров – от Камчатки до Кореи, где ведется масштабная и разнообразная научная работа.

Как вы попали на Дальний Восток?

– Из Ленинграда. 31 год я прожил там, занимался Северным Уралом, и столько же на Дальнем Востоке. Такова судьба многих приморцев. Сначала я приехал поработать на один год, до этого в столь далеких краях не бывал. Тогда набирались кадры для института, и мне захотелось попробовать новое дело. Приехал на Дальний Восток младшим научным сотрудником, хотя и был уже кандидатом наук. Потом стал старшим научным сотрудником, а в 1973 году появилась лаборатория эмбриологии…

А что вас больше всего поразило здесь? Что было самым необычным?

– Можно говорить о разных вещах. Выбор очень сложен и субъективен… Когда приехал, то меня поразила обстановка. Обстановка, как бы это сказать, “пьяного азарта”…

Я надеюсь, не в прямом смысле?

– Чуть-чуть и в прямом…

Спирта много было?

Антон МЕНЬШОВ– И это тоже… Было много молодежи. Приезжали со всей страны. Ребята хотели работать в море, нырять, хотя и биологами-то не были. Они жаждали осваивать Дальний Восток, а потому энтузиазма было очень много, что, впрочем, и позволяло переживать массу бытовых неудобств. Для нас они не имели решающего значения. Здания своего не было, жить было негде, работать было негде, но были море, дешевый бензин, моторки и акваланги. Была и станция “Восток”, которая сейчас самая крупная. Царила какая-то странная обстановка. Ее можно представить по фильмам об освоении Дикого Запада в Америке. Нечто похожее было и у нас. Ожидание нового и восторженный азарт. Что не мешало серьезной научной работе. Уже в 1972 году Алексей Викторович Жирмунский послал меня в небольшую экспедицию на остров Монерон.

Насколько я помню, именно академик Жирмунский начинал фундаментальные исследования на Дальнем Востоке?

– Он вместе и с О.Г. Кусакиным – основатели нашего института. А начинали еще в отделе биологии моря, когда Дальневосточный центр только создавался.

Я помню горячие дискуссии на заседаниях президиума АН СССР о направлениях исследований на Дальнем Востоке. Тогдашний президент академии М.В. Келдыш всячески поддерживал биологов. Свое слово сказал и П.Л. Капица, сын которого, Андрей Капица, стал первым председателем Дальневосточного отделения и именно на этом посту был избран членом-корреспондентом академии. Доктор Жирмунский считался одним из самых перспективных ученых…

– Так и случилось. Он создал прекрасный институт, подобрал сотрудников, определил направления работ. У нас он стал академиком. Алексей Викторович создал научную школу, к которой я и принадлежу.

Итак, вы отправились на остров Монерон…

– Он находится недалеко от южной оконечности Сахалина. Остров назван в честь инженера, который был в экспедиции Лаперуза. У этого острова проходит веточка теплого течения, и из южных морей оно заносит сюда личинки тех организмов, которые не живут в наших водах.

К примеру?

– Есть там популяция морского ушка…

От уха?

– Моллюск. Форма раковины напоминает ухо – поэтому и “ушко”. Прекрасный моллюск, перламутровый, очень красивый… И я поехал его искать. Выполнил работу по эмбриону как специалист по размножению моллюсков… Это одна из первых работ, а потому запомнилась. Потом я работал на станции “Восток”. Это была моя родная “деревня”.

Почему “деревня”?

– Вырос под Ленинградом, в деревне. На “Востоке” многое было похоже: дрова надо было колоть, пищу готовить. Это сейчас там цивилизация, а тридцать лет назад все иначе было. 30 километров от Находки – глухомань. Тем не менее это было единственное место вблизи Владивостока, куда можно было приглашать иностранцев. И все, кто приезжал на Дальний Восток, в те годы обязательно бывали у нас, даже если приезжали не в наш институт. И это было очень интересно, потому что принимали мы выдающихся ученых и специалистов. Общение с ними много давало каждому из нас. Тем более что каждый, кто к нам приезжал, должен был делать научный доклад. Это бывало по вечерам. Работал движок – постоянное электричество появилось позже, собирались у костра. Экзотика! Это был существенный элемент становления института и нашего воспитания. В это время возникла идея выпуска журнала “Биология моря”, и я стал его ответственным секретарем. Журнал тоже стал своеобразным “окном” в большой мир – он распространялся не только по СССР, но и по всему миру. И мы учились, как на периферии делать один из главных научных журналов страны. Это была отличная школа! Кстати, журнал хорошо идет в Америке, а переводим статьи мы сами. Долгие годы главным редактором был академик А.В. Жирмунский, а потом на этом посту сменил его я.

Наверное, много приходилось бывать в экспедициях?

– Чаще всего коротких… Каждый год,

безусловно, но всегда на “нашем” Дальнем Востоке. И лишь однажды уже после защиты докторской диссертации директор отпустил меня в тропический рейс. Тогда все бредили походами в южные моря – ведь это просто сказка! Наконец-то и мне удалось… Это были острова. И хотя наступила зима, для нас вода казалась теплой, а потому мы много времени проводили в аквалангах на глубине. Действительно, сказочный и очень интересный мир! Мне очень понравилось и удалось Жирмунского уговорить на второй рейс. У нас была единственная в стране лаборатория тропических морей… Теперь этой лаборатории нет. Мы не можем посылать свои суда в дальние рейсы, но во Вьетнаме наши сотрудники работают. Там понемногу оживляется интерес к науке, а у нас с вьетнамскими коллегами неплохие контакты. Ведь во время тропических рейсов в институте были собраны материалы для шести монографий, а “Кораллы Вьетнама” – уникальнейшая работа!

Сейчас рейсов таких нет?

– В южные моря не ходим. Вообще научных рейсов стало мало. Работаем в Беринговом и Охотском морях, вблизи Сахалина и Курильских островов. Эти рейсы организуются в тех случаях, когда кто-то из зарубежных партнеров оплачивает основные расходы по ним. Очень дорого стоит топливо, и у института нет возможности самим все оплачивать.

СЛОВО О “МОРСКОМ ЗАПОВЕДНИКЕ”

Он создан в заливе Петра Великого в Японском море. Заповедник населяют более 3300 видов растений и животных. Площадь заповедника – около 65 тысяч га. На его территории 11 островов и островков, на которых встречаются колонии морских птиц, лежбища тюленя ларги, более 900 видов наземных растений. На островах и побережье разведаны 35 стоянок человека культуры неолита. Древние люди жили здесь шесть тысяч лет назад.

На акватории заповедника встречаются холодное и теплое течения, а потому здесь вместе обитают субтропические и арктические виды: 130 видов микроводорослей, более 300 – моллюсков, более 200 – морских червей, около 100 – ракообразных, 40 – иглокожих и другие группы беспозвоночных. Подводные скалы-банки-рифы покрыты сплошным “живым ковром”. Здесь можно встретить осьминогов и камчатского краба. В заливе обитает более 270 видов рыб. В заповеднике зарегистрировано более 360 видов птиц.

Разработаны также экскурсионные маршруты, а потому каждый желающий может ознакомиться с удивительной природой этого края нашей Родины.

Сколько же “неизвестного” выпало открыть на вашу долю?

– Что-то о здешних морях всегда было известно. Здесь работали не только российские, но и английские экспедиции. И если хорошенько покопаться в литературе, то можно найти любые факты и данные. Но как именно их осмыслить, понять?.. Приведу один пример. Вместе с А.В. Жирмунским сюда приехал Олег Григорьевич Кусакин. Еще студентом он попал в Курильскую экспедицию. Влюбился в эти места. И всю жизнь – с 1949 года и до своей кончины в 2001 году – он занимался Курильскими островами. Никто до него не исследовал так тщательно литоральную, то есть приливно-отливную, зону. Он дал характеристику живых организмов – от арктических видов до субтропических. Литоральные зоны бывают очень разными. У одних прилив всего полметра, у других – двенадцать! Естественно, разнообразие видов огромно. Академик Кусакин был великим подвижником.

Мне кажется, что жизнь в море гораздо разнообразнее, чем на суше. Или я ошибаюсь?

– Зачем говорить, что “А” – первая буква алфавита?! Конечно же, жизнь в море намного богаче. Далеко не все обитатели покинули воду – ведь на суше жить ужасно!

Почему?

– Нет воды в нужном количестве!

Соленая ведь…

– Для большинства организмов она лучше, чем пресная. А потому лишь небольшая группа обитателей моря смогла выйти и обосноваться на суше. Разнообразие жизни на суше несравненно беднее, чем в море. Многие типы организмов со своей необычной физиологией вообще остались в воде, они и не пытались выбираться наружу. Кстати, сейчас на Дальнем Востоке создаются новые лекарства и препараты, и они пользуются огромной популярностью. Это как раз связано с тем, что ученые берут неведомые для суши организмы, изучают их и вырабатывают из них новые лекарственные вещества. Это одна из причин, почему надо сохранять морское биологическое разнообразие. Те же морские губки. Это кладезь еще неисследованных веществ. Спросите любого: что такое паранид?

Ответ ясен: сие неведомо!

– А это целый тип беспозвоночных животных, о которых никто, по существу, не знает.

Почему?

– Потому, что они живут только в море, и потому, что они очень маленькие… Одна наша молодая сотрудница сейчас в аспирантуре МГУ, где и защищает диссертацию по паранидам…

Простите, это то же самое, что рыбы?

– Нет, рыбы – это класс, а параниды – целый тип…

А если установить звания среди организмов: солдаты, сержанты, офицеры…

– Параниды – это генералы. Их мало, но в живом сообществе они занимают высшие места!

Почему же мы раньше о них не слышали?

– В море слишком много тайн, и это не только красивые слова… Эти параниды живут в Японском море. Кстати, это самое богатое море, вот почему тридцать лет назад было принято решение создать Институт биологии моря на Дальнем Востоке, а не в Мурманске или Одессе.

Думаю, уникальность вашего института очевидна…

– Я привел лишь несколько примеров. Их множество. К примеру, лаборатория генетики. Она единственная, где занимаются генети кой морских организмов. Удалось получить интересные данные по генетике популяций и сопоставить их с теми результатами, которые получены на наземных “классических объектах” – той же дрозофиле.

Я слышал, что собираются этой мушке поставить памятник, то есть достойно оценить ее вклад в науку. Есть же памятники лягушкам, собакам, даже свинье – я сам его видел в Португалии. А какому “морскому зверю” вы поставили бы памятник?

– Морскому ежу.

Чем он хорош?

– Во-первых, он красивый…

Колючий ведь…

– Истинная красота всегда должна защищаться… Но не за красивые глазки (кстати, они у него есть, хотя и очень маленькие) ему надо ставить памятник, а за тот бесценный материал, который он дает ученым. Морской еж – это та же наземная лягушка, на которой все отрабатывают биологи, как во время учебы, так и в процессе исследований. Морской еж сыграл и играет очень большую роль в изучении процессов развития и размножения морских организмов. Ежей довольно много, добывать их легко, а зародыш у них прозрачный – все прекрасно видно! Морской еж, пожалуй, превратился в первое морское лабораторное животное. Так что не исключено, что памятник морскому ежу появится на территории нашего института.

СЛОВО ОБ ИГЛОКОЖИХ, К КОТОРЫМ ОТНОСИТСЯ И МОРСКОЙ ЕЖ

Из официальной справки:

“Иглокожие играют важную роль в общей экономике моря, являясь многочисленными и типичными обитателями его. Подобно моллюскам и другим животным, они участвуют в поддержании определенного солевого состава морской воды, потребляя в процессе питания большое количество солей, особенно углекислого кальция, из которого строится скелет. Иглокожие обладают способностью извлекать радиоактивные вещества. Иглокожие служат пищей различным животным... Некоторые иглокожие используются в пищу человеком. Среди них наиболее важное значение имеют съедобные голотурии – трепанги, которых насчитывается свыше 40 видов и разновидностей. Наиболее старыми потребителями трепангов являются жители Китая, Японии, островов Индо-Малайского архипелага. В Китае по своим целебным свойствам трепанги сравниваются с корнем женьшеня и называются “корнем моря”. Иглокожие являются прекрасным объектом для экспериментальных эмбриологических исследований, и в последние годы яйца их, особенно морских ежей, часто использовались в космических полетах для выявления влияния космических и других лучей на живые организмы. Полезными для человека являются и ископаемые иглокожие, так как некоторые строительные материалы, такие, как дербоширский и бельгийский мрамор, трахитовый известняк, состоят главным образом из остатков данных животных”.

К сожалению, в последние годы вся информация о Дальнем Востоке ограничивается скандалами с выборами и отключениями света и тепла. Что-то еще происходит?

– Еще трамваи не ходят…

Тогда вернемся в море. Что там вас беспокоит?

– Грабят море! Я не хочу говорить о политике, но все, что происходит в России, у нас на Дальнем Востоке видно особенно четко. Да и грабить есть еще что! Что возьмешь в том же Балтийском море?! А в наших морях богатства огромные, вот их и растаскивают…

И вы это реально ощущаете?

– На нашей ответственности заповедник. Сейчас один из объектов браконьерства – трепанг. Восточные люди считают, что в нем много биологически активных веществ, которые способствуют заживлению ран, поднятию тонуса, даже омоложению. И наши люди – это безработные в поселках – нанимаются на добычу трепанга. У них лодки, мощные моторы, хорошее снаряжение. Они выгребли все, где было можно, опустошили все ближние районы. Теперь они пошли в заповедники. Каждый день я с опаской смотрю на сводки из заповедников: что там еще произошло? Уже были перестрелки... Наши работники пытаются объяснить этим людям, что они рубят сук, на котором сидят. В заповедниках трепанги живут, размножаются, а затем расселяются по соседним районам. Если же их выбрать в заповедниках, то трепанги исчезнут. Но азарт, деньги хрустят, а потому “разъяснительная” работа ученых не очень помогает… У нас еще большие поселения гребешка. Его тоже начинают хватать. Лезут в эти зоны ночью, зимой… Диких водолазов – сотни, и они грабят все, что попадается на их пути.

Это одна беда. Есть и другая. Раньше дальневосточники ездили на Кавказ, в Крым. Теперь они вынуждены отпуск проводить на месте. На своих машинах они приезжают в наши бухты. Наш заказник под Находкой страдает от захламления. Там трепанга нет, браконьеров нет, но “экологических варваров” множество. Каждому такому туристу мы раздаем листовочку, где написано, как нужно себя вести на берегу и в заповеднике. Приходится объяснять элементарные вещи: мол, за собой мусор следует убирать. Чтобы не рубили уникальный лес, мы даем такому туристу чурочки – не руби только лес! У нас часто проходят международные конференции, и случается так, что в свободный день каждому участнику мы вручаем перчатки и пластиковый мешок. Идем в наши бухты и собираем туристический мусор.

Человек становится опасен даже для природы Дальнего Востока, где все-таки населения пока немного?

– Как известно, промышленность в России в последнее десятилетие ХХ века рухнула, и это благоприятно сказалось на экологии региона. В частности, меньше стали сбрасывать в море кадмия, других тяжелых металлов. Однако сейчас ситуация начала изменяться. У нас началось интенсивное промышленное освоение ряда районов, где есть нефть и газ. Все считают, что это благо для Дальнего Востока, мол, пойдут большие денежные потоки, с помощью которых можно в корне изменить здесь жизнь. Будем надеяться, что именно так и случится. Однако освоение новых месторождений нужно проводить с умом, беречь природу. Пример с серыми китами свидетельствует о том, что мы этого не делаем…

СЛОВО О СЕРЫХ КИТАХ, КОТОРЫЕ МОГУТ НАВСЕГДА УЙТИ ИЗ РОССИИ

Летом 2001 года из Лондона прозвучало тревожное обращение ученых, посвященное нашим серым китам. В нем, в частности, они просили правительство России “активно предпринимать все практические шаги для того, чтобы ликвидировать антропогенную смертность в этой популяции, минимизировать антропогенное беспокойство в миграционных коридорах и в местах нагула и размножения”. Проще говоря, надо нефтяникам вести “себя тихо”, когда мимо проходят киты, не устанавливать платформы там, где киты питаются. В общем-то, ничего сверхъестественного ученые не добиваются и не требуют… Однако Сахалин не Калифорния. И если у берегов Америки никто и не подумает ставить нефтяные платформы, потому что там район размножения китов (их стало почти две тысячи!), то совсем иное дело берега Сахалина. Тут властвует лишь один принцип: прибыль – любой ценой, а потому судьба наших серых китов предрешена…

Ученые Дальневосточного отделения РАН обратились с письмом в правительство. В нем они предлагали создать для серых китов заказник. Они убедительно показали, что это никак не скажется на судьбе проектов “Сахалин”, хотя нефтяники, конечно же, должны финансировать работы по сохранению серых китов.

Письмо было… потеряно. Очевидно, во властных коридорах стоят стражники, которые отстаивают интересы нефтяных компаний.

Серые киты чудом сохранились, они вынырнули из прошлого с надеждой на наш разум и доброту. Но, судя по происходящему у берегов Сахалина, эту проверку на совесть мы не выдержали.

Владимир Леонидович, после печальной истории о серых китах я должен задать вам один вопрос: как вы оцениваете роль вашего института в развитии Дальнего Востока?

– Будущее зависит от психологии каждого человека. Я оптимист. Для любого академического института самое важное – это его потенциал, есть ли в нем молодежь, которая обгоняет своих учителей. У нас такая молодежь есть. И надо изменить отношение к Дальнему Востоку. Следует наконец-то понять, что это не “задний двор” России, а ее лицо, обращенное к Америке и Азии.

Владимир ГУБАРЕВ

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
ПОЗИЦИЯ
УГЛЫ ЗРЕНИЯ
ОБЩЕСТВО
ПРАВО
ЛИТЕРАТУРА
ПОЭЗИЯ
ИСКУССТВО
ЭКСКЛЮЗИВ
НАУЧНАЯ СРЕДА
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе НАУЧНАЯ СРЕДА:

Леонид КОРОЧКИН
ВО ВЛАСТИ НЕВЕЖЕСТВА
Неолысенковщина в российском сознании

Марина ГОНЧАРОВА
С ДОКТОРАМИ РАЗОБРАЛИСЬ ПО СТАНДАРТУ
Сам себя теперь не остепенишь и мимо реестра не проскочишь

Владимир ГУБАРЕВ
АКАДЕМИК ВЛАДИМИР КАСЬЯНОВ: “НУЖЕН ПАМЯТНИК МОРСКОМУ ЕЖУ!”

Георгий ЧЕРНИКОВ
НЕПОДКУПНАЯ СФЕРА
Людмила КОХАНОВА
КТО ХОЗЯИН МЕДНОЙ ГОРЫ
ВЗГЛЯД МАСТЕРА
ВЕЧНАЯ МОЛОДОСТЬ ДУШИ

Игорь ТЕСЕЛКИН
ПУТЬ ИЗ БЕЗРАБОТНЫХ В БИЗНЕСМЕНЫ