ЛИТЕРАТУРА


“ТЕ, КТО ЖДАЛИ – ТЕ ВСЕГДА ПРОСТЯТ”

Ирина РАТУШИНСКАЯ

17 сентября 1982 года Ирина Ратушинская была арестована КГБ. Ее признали особо опасной для советской власти, осудив поэта за антисоветскую агитацию и пропаганду “в стихотворной форме” на 12 лет лишения свободы. Лишь в результате давления мировой общественности 9 октября 1986 года, за два дня до встречи Горбачева и Рейгана в Рейкьявике, была освобождена. 13 лет прожила на Западе, в 1999 г. вернулась в Москву. Книги изданы в 16 странах, отмечены международными премиями. Только что в издательстве “Гудьял-Пресс” вышел роман Ирины Ратушинской “Тень портрета”.

 

Южный ветер

Долго ль, коротко здесь пробуду ли –
Нарисуй мне белого пуделя
Вот на этой,
Нещадно битой мячом стене,
Уцелевшей не то в ремонте, не то в войне.

И – да мир вашим стенам и кровлям,
Когда уйду,
И – да будет ваш город с водой и небом в ладу,
Чтобы ваша летопись –
Вся из целых листов,
Чтоб века струились меж кружевных мостов,

Чтоб ограды травой и мхом покрывал туман,
Чтоб цыганки отчаянно врали про ваш талан –
А сбывалось бы.
И чтоб синицы в садах,
Шпили – в тучах и лебеди – на прудах,
Чтоб сквозь семь побелок наш пудель вилял хвостом.
Ну, а что тебе?
Расти. Я скажу потом.

* * *

О ветер дороги, веселый и волчий!
Сквозняк по хребту от знакомого зова.
Но жаркою властью сокрытого слова
Крещу уходящего снова и снова:
– С тобой ничего не случится плохого.
Вдогонку. Вослед. Обязательно молча.

Меня провожали, и я провожаю:
– Счастливой дороги.
– Ну сядем. Пора.
А маятник косит свои урожаи.
Мы наспех молчим, а потом уж рубаха
Становится мертвой и твердой от страха –
Не сразу. Не ночью. В четыре утра.

Но страхи оставшихся – морок и ложь.
Терпи, не скажи, проскрипи до рассвета.
Не смей нарушать молчаливое вето
И ангелов лишней мольбой не тревожь.

А если под горло – беззвучно шепчи
Про крылья, и щит, и про ужас в ночи.
Он стольких сберег, этот старый псалом:
Про ужас в ночи
И про стрелы, что днем.

* * *

Но однажды, однажды –
Закончится вся моя стирка,
И Господь меня спросит:
– Хорошо ли стирала, раба?
О мой ангел Ирина,
Встряхни оскудевшей котомкой:
Сколько миль голубых
На истлевших прищепках висит?

 

Ветер в городе

Меж рассветом и восходом,
Меж полетом и походом –
В акварельный
Шершавый час –
Ветки робко копошатся,
Флюгера дохнуть боятся:
Кто там смотрит
На нас?

Кто там землю развернул –
Городом под кромку света?
Гаснут звезды и планеты,
Кто там смотрит –
На одну?

День был жаден – что ж, мы жили:
Прачки пели, швейки шили,
Лошадей гнали
Кучера.
Свечерело – вина пили,
Дамы вдумчиво грешили:
Вполприщура
Веера.

Кто заснул, кто не заснул –
Фонари потели светом,
Фитили шептались с ветром:
– Месяц, месяц...
– На блесну.

А потом наступил
Четвертый час –
Самый страшный,
Знающий все о нас.
И младенцы плакали,
Матери их кормили.
И тюремщики плакали:
Их ни за что корили.
И часы на башнях
Захлебнулись на третьем “бом”:
Поделом умирающим
И рождающим – поделом.
Отошла ночная стража,
Отмолили спящих граждан
В отдаленном
Монастыре.
Спят убийцы и старушки,
Спят усталые игрушки,
Спят гравюры
Доре.

Вот и птичий час плеснул
Вхолостую по карнизам.
Чей-то голос:
– Эй вы, снизу!
Только город мой уснул.
Неповинный в рыжих крышах,
Драных кошках, гриппах, грыжах,
Грешный в том – не помню в чем,
В кружевах седьмого пота,
В башнях дедовской работы,
Искушенный,
Что почем.

Застекленный от тревог,
Пиво пивший, брашна евший,
Трижды начисто сгоревший –
Он себя не превозмог.

Вот и спит,
А уже пора.
Транспаранты и прапора –
В тряпки выхлестаны,
И фитили
Просят гибели: утоли!
Кто там смотрит:
Стоит ли утру быть?
Литься ль облаку,
Чтобы птицам пить?
Пусто глазу в кровлях –
Сто снов окрест,
И никто не крестится
На уцелевший крест.

Только мокрой мостовою,
Только кровлей листовою –
Ангел ветра
Да ангел зари.
Да в засаленной одежке
Наш фонарщик тушит плошки
И последние
Фонари.

* * *

Баба Катя вышла с кошелкой с утра пораньше,
До отвоза мусора,
Чтоб соседей не стыдно.
А усатый, что в телевизоре, гад-обманщик,
Перевел часы, и теперь ничего не видно.
Ежится баба Катя, в смурных потемках
Разгребает палочкой –
Где бутылки, а где объедки.
В самогонном кайфу небритые спят потомки.
В виртуальных пространствах
Бдят внучки-малолетки.
А счастливая баба Катя нашла картонку:
Если встать на нее, то валенки не промокают.
А над нею месяц всея Руси:
Тонкий-звонкий.
Задержали, видать, зарплату, и припухает.
Роется баба Катя.
Штаны с начесом
Поистерлись: за минус с ветром уже не держат.
Не хватало свалиться, всем на смех, в помойку носом!
Помоги,
Святой Николай, новомученик-самодержец!
А нечистый как раз над городом свесил морду.
Увидала Катя:
Батюшки, ну и харя!
Рожки выставил, и не только.
Раздулся гордо,
Да корячит пальцы, как Ахмет на базаре.
Ахнула баба Катя и ну креститься.
А потом дерзнула. Старушечью лапку в жилах
Замахнула вверх:
Крестом тебя, вражья птица!
Не таких видали,
Сгинь, нечистая сила!
И завыл, и сгинул. Зеленый рассвет, и зябко.
А добыча богатая – шесть бутылок и кеды.
И пошла Катерина довольная:
Хоть и бабка,
А заступник и ей послал
Чем праздновать День Победы.

* * *

И снова в одиночество, как в воду,
С веселой жутью, с дрожью по хребту.
Кто остаются – мне простят уходы.
Уже так было.
Я опять приду.

Еще горят ожоги жадной суши,
Но губы леденеют глубиной,
И тишина до боли ломит уши.
И меркнет свет,
Ненужный и земной.

Пустые цифры дома-века-года
Смываются с былого бытия.
Там правит сердцем строгая свобода.
Там лишних нет.
Там только Бог и я.

И нет дыханья, чтобы молвить слово.
А только ждешь, что, может быть, опять –
Так редко с лаской, чаще так сурово,
Но прозвучит,
Что Он хотел сказать.

И все. И не позволит задержаться.
И даст посыл: как в поле со двора.
Ты знаешь, Господи, что я хочу остаться.
Я знаю, Господи,
Что не пора.

Но в судороге жесткой, как в конверте,
Выносит ослабевшая рука,
Что вложено в нее – для тех, на тверди:
Жемчужницу,
А может, горсть песка.

Не сразу и разжать.
Но, узнавая,
Но удивляясь, что еще стоят
Все в том же времени и ждут у края –
Протянешь руку: что там, я не знаю.
Но те, кто ждали –
Те всегда простят.