ФорумСамиздат

Поиск по сайту

Архив рубрик:
Архив изданий:
   
Выпуск №14
Главный редактор
Редакция
Золотой запас "ЛГ"
Политика
Общество
Литература
Искусство Телеведение

Свет фресок Дионисия - миру

Клуб 12 стульев
Клуб 206
Книжник
Действующие лица
ЛАД
О газете
Реклама
Распространение
Партнеры
Вакансии
Самиздат "ЛГ"
Фотогалерея "ЛГ"

Чат "ЛГ"

 

У нас огромное разнообразие коммунальной техники и подметально-уборочных машин - купить подметальную технику, мы решим все вопросы, связанные с поставкой коммунальной, аэродромной и подметельно-уборочных машин.

Хирургическая стоматология, отбеливание зубов, установка виниров.

Предлагаем сравнить автомобили Jaguar, узнавайте цены на автомобили Jaguar в автосалонах Musa Motors, в нашем салоне Вы всегда можете увидеть более 50 различных автомобилей Jaguar.

 

ЖУРНАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ

С солнцем в зените

Владимир ЯРАНЦЕВ, НОВОСИБИРСК

Давно уже пора понять, что литература – дело не праздного, а практического ума. Известно это со времён древних героических и библейских сказаний. Сравнительно недавно эту святую истину решили переиграть. Вернее, переодеть из спецовки рабочего в глянец, гламур и серые пиджаки менеджеров и частных сыщиков.

ЛУНА НА КОЖАНОМ НЕБЕ

Были годы, когда прикладной характер литературы понимали слишком уж прямолинейно. Тогда-то и родилось понятие «производственной прозы», большинство произведений которой в архисоветскую эпоху 30–50-х можно смело считать заказными и читать которую невозможно без предубеждения. Но стоило опоить нас, пасынков и падчериц 90-х, бормотухой подзаборного реализма, как наиболее чуткие протрезвели в чаянии вернуться к производственной словесности. Вслед за хроникёрами будней милиционеров и интердевочек пришли бытописатели скучного мира офисных клерков и банкиров-скороспелок.
И вот наконец настало время вернуться в заводские цеха с пером, блокнотом и ноутбуком в руках. Анатолий Азольский, давая своему «Афанасию» («Дружба народов», № 1) подзаголовок «производственный роман», может быть, первый ответил на запросы времени. Однако сделал всё, чтобы не избавить этот многообещающий жанровый определитель от наших иронических кавычек. А как иначе, если первая же цифра романа – «246» – говорит не о перевыполненном плане, а о количестве выпитых вороватым директором бутылок спиртного. И можно ли верить главному герою Афанасию Карасину, если он, едва придя на завод, участвует в афере по сбыту якобы списанного оборудования? Отрицательной энергетикой заряжена и прима-героиня романа Юлия Овешникова. Главный энергетик завода, она радеет больше не о «техническом прогрессе», а об обольщении Афанасия, «паучихой» растягивая на пути жертвы «все виды сетей». Сам автор, видимо, тоже попадает в них, делая роман «производственным» в ином смысле. Впрочем, производственная часть «Афанасия» написана со вкусом и знанием дела.
То же начало 60-х и на календаре повести Бориса Василевского «Заря космической эры, или Русская Атлантида» («Наш современник», № 1). Но описано оно в других словах и красках. Личным опытом студента-филолога автор доказывает, что в те годы на производство бежали в поисках и романтики, и свободы. И Сибирь для этой «оттепельной» молодёжи «связывалась со Свободой», а не с ГУЛАГом. Работа героя на буровой, вблизи Усть-Илимска, лишена того рваческого потребительства, которое связано с нынешним олигархическим нефтебизнесом. Тогда работа «была неотъемлемой частью всей жизни, естественно включалась в её неспешный размеренный ритм: деревня… тайга… охота». Он влюбляется в девушку «в громоздких валенках и неуклюжих ватных штанах» и здесь же встречает «зарю космической эры» – известие о полёте Гагарина. Но спустя годы автор готов расстаться с идиллией: снести плотины, оздоровить реки. Экологически чистый труд – это, конечно, замечательно. Но не ценой прощания с техническим прогрессом.
Куда больше таких издержек возникает у Леонида Зорина в его «Письмах из Петербурга» («Знамя», № 2). Глубоко эрудированный автор устраивает здесь пробежку по трём векам российской истории с высокой столично-петербургской точки зрения: один век – одно письмо. Эпистолярная форма изложения этих «вековых» мыслей вызывает, однако, подозрения в эпистолярном субъективизме. Писателю посвятить бы письмецо-другое послегорбачёвской эпохе. Так нет, скрылся за могучей спиной ХХ века, чтобы обличить в «скурвившейся Серафиме Сергеевне» некий возрождающийся новый «империализм». В пику ему – ностальгия по «схрону на Малой Посадской», где когда-то у лирического героя Л. Зорина вершилась любовь. Словом, все признаки хронической болезни частного мнения тут налицо. «Человек исторический», меняющий только одежды, а не мысли, тут страшно далёк от «человека производственного», который, собственно говоря, и делает настоящую историю.
Особенно наглядно это демонстрирует Пимен Карпов, наш современник по ХХ веку, чей роман 1922 года «Кожаное небо» публикует журнал «Наш современник» (№ 2). Герой, кузнец Сидоров, куёт болванку сбросившей царя истории, не щадя своей личной жизни. При этом он всё исторически же преувеличивает – свою любовь к Ладе, ненависть к городу, к интеллигентской гениальности, к сопернику-антагонисту Храповицкому. До такой степени, что оба они кажутся двумя половинками одного человека – творца-разрушителя новой советской эры. Противоречия этой двуединой личности, околдованной любовью Лады, так велики, что автор не может обойтись без поэтической прозы, иногда напоминающей белый стих. Но иногда кажется обратное – слово и стиль управляют прагматикой этого текста, фатально бессюжетного.
Естественная для этого разорванного времени (Октябрьская революция действительно была великой!), эта поэтика и лит. техника в творчестве наших современников по веку ХХI кажется всё-таки нарочитой. У нас-то настоящей революции не было, всего лишь путч. Да и бомжество и нищета имеют происхождение не революционное, а психологическое. В этом убеждает нас роман Александра Илличевского «Матисс» («Новый мир», № 2). Скитания молодых Вади и Нади выглядят фоном для виртуозно переусложнённых переживаний бывшего физика Леонида. Однажды отказавшись от карьеры забугорного учёного, он отдаёт себя чарам созерцательного безделья. Автор ему в этом не препятствует. А как иначе, если, описывая генезис и бытие современных маргиналов, их растущие ряды, он скрещивает А. Платонова с В. Набоковым?.. Смесь получается довольно неоднородной – читаешь то с энтузиазмом, то с одышкой, как в гору.
Пример иного отношения к маргинальности являет Марина Москвина в романе «Дом на Луне» («Дружба народов», № 1–2). Чудаку-ребёнку чудаки-родители хотят заработать на квартиру, ввязываясь в нелепые проекты-авантюры вроде написания книги о Деде Морозе или сценария о «Каштанке» якобы для Голливуда. Всё идёт прахом, долларов не прибавляется, а героям весело, как в телесериалах, только закадрового смеха не хватает. И только когда самоцельность смеха становится очевидной, появляется наконец луна из оргстекла, оргалита и алюминия. Явившись на пике разочарования в семейно-креативном бизнесе («занимаемся такими неземными делами, что они в принципе не должны приносить никакого дохода у нас на планете»), эта «приватная луна» приносит необходимый доход. И впечатление блефа. В этом виновата всё та же автор-«буддист», создающая атмосферу иллюзии, розыгрыша, байки. Не зря роман заканчивается полным текстом песни Леннона Imagine. Даже те, кто плохо знает английский, могут понять, что сон-мечта исполнится только в воображении. Особенно если герои – лунатики по образу жизни и мысли.
Таким же «лунатиком» является героиня повести Надежды Горловой «Луна на ощупь холодная» («Новый мир», № 1). В этой истории о малолетней беженке из Таджикистана Асе, с которой сожительствует деревенский мужик Арсений, главным героем является любовь-жалость автора к погубленным целомудрию и чистоте. С другой стороны, натура этой иноземной Аси трудноопределима: она и «чудненькая», и русалка, не ведающая секса, и девочка-мать. Цитируя все её юродивые словечки и тексты (письма), автор как будто остаётся в недоумении перед загадкой своей героини. Как итальянский муж-художник Аси: на снимках она – «элегантная донна с глазами сумасшедшего ребёнка», а на картинах – «Мария Магдалина с губами вампира». Повесть поэтому остаётся очерком, эскизом к портрету Джоконды из села Шовское.
Над людьми «лунного света» не смеяться, а плакать хочется. Как это делает в своём стихотворении «Ночной плач» Владимир Киктенко («Дружба народов», № 2), посвящённом Садако Сасаки, девочке-журавлику, умершей от белокровия. «Кровь небеса откачали, И земля, как слёзка, бедна… Вечный рисунок печали: Дерево. Дом. Луна». Ей, как мечущейся под луной бабочке, только бы «капельку, толику рясных багряных миров», но она обречена на вечную лунную жизнь с белой кровью. Не так ли трагична и жизнь всех этих «чудненьких», больных не физически, а метафизически? Загадка.

УБИТЬ В СЕБЕ ПОКЕМОНА

Та же загадочность ощутима и в героях Захара Прилепина, опубликовавшегося сразу в трёх январско-февральских «толстяках». Из этих публикаций выделяется рассказ «Шесть сигарет и так далее» («Дружба народов», № 1). Это хроника одного вечера в кафе глазами вышибалы с автобиографическим именем Захар. Хроникально-протокольная точность рассказа, напоминающая военные сводки, наводит на мысли об абсурдности происходящего: бессмыслица драк-разборок между «крутыми» посетителями кафе, бессмыслица людей, ограниченных скудным набором слов и приёмов кулачных боёв. Человеку здесь недолго быть человеком, и потому сам Захар вдруг убивает никчёмного Позёра, и это акт либо всё той же бессмыслицы, либо объявленной ей наконец войны.
Ибо герои писателя всегда и везде на войне, куда бегут, едва почувствовав свою «обнажённость» в мирной жизни. И вот открыв после «Дружбы народов» № 2 «Нового мира», можно увидеть знакомого вышибалу из кабака уже в образе командира блокпоста «в жаркой местности у гористой границы». Его теперь зовут просто «Сержант» (так, кстати, и называется рассказ), он человек войны, мечтающий о дохристианской эре: «То, что было до Христа: вот что нужно. Когда не было жалости и страха. И любви не было. И не было унижения…» Не «оказалось», однако, и самого Сержанта: после разрыва снаряда он видит свое убитое тело. Ясно, что душа – это то, что не имеет отношения к войне. И к жизни в её бездушном автоматизме – тоже.
И только какой-нибудь «аллерген» вроде тополиного пуха может возбудить чувство врага. «…играй аллерген если тополя пушисты / у ларька на взводе боевые стаканы / по лицам видно что наши а не фашисты», – пишет Алексей Цветков в «Знамени» (№ 1) в продолжение темы «война и душа». То же «аллергическое» стихотворение он так же, как З. Прилепин, заканчивает сомнением в принадлежности данного тела данной душе: «потому что сущее только мнится телом / жизнь лишь подобие инсулиновой комы / а душа воробышка летит за пределом / и мы кажется тоже не знаем кто мы».
Не знает о том, кто он, и герой повести Дениса Гуцко «Покемонов день» («Дружба народов», № 2). Молодой Алексей Паршин живёт жизнью беззаботного самца, на повестке дня которого две женщины – юная Лора и сорокалетняя Марья. Вторая распознаёт в нём две ипостаси: «впечатлительную» и «циничную». Уличные бандиты, выполняя заказ некой оскорблённой девушки, доводят Алексея до состояния покемона – тупой, смешной и жуткой игрушки, зависящей от воли её очередного владельца. Остаётся прооперировать ушибленный мозг, убить ангела-хранителя (бредовый эпизод с избиением «крылатого» прохожего) – и есть шанс узнать, кем ты являешься. Воплощённым вопросом бежит он в итоге за убегающей от него Марией – воплощением совести. А сам автор – от своего опокемонившегося героя, жертвы своего же произведения, порой отдающего Пелевиным.
Не лучше, однако, и обратное, когда автор чересчур удовольствует читателя, угождая ему сюжетно, словесно, образно. Так получилось у Игоря Сахновского, сочинившего роман «Человек, который всё знал» («Октябрь», № 1). Автор берёт модный ныне сюжет о человеке, теряющем свою идентичность и естество, человеческое или душевное, и развёртывает его в бесконечность перипетий. Историк-мэнээс Безукладников, замученный безденежьем и антипатией жены, проникается симпатией к смерти: она «в сущности, тривиальна и доступна, как старушка-лифтёрша или тот зевающий охранник с потёртой кобурой». Лёгкость смерти от оголённого провода оборачивается всезнанием воскресшего героя и опасной игрой с криминальными авторитетами. Автору закончить бы где-нибудь здесь моралью о мнимой безнаказанности игры в клиническую смерть, а он тешит читателя тривиальностью: «Всё, что хотим знать о своём настоящем, прошлом и будущем, – в нас уже присутствует».
Но искусство писателя состоит не только в превращении тривиальностей в авантюрные романы. Куда более искусен тот, кто может заинтересовать обыкновенным, увидеть драму в обыденном. Роман Сенчин свою повесть «Конец сезона» («Новый мир», № 1) начинает детальным описанием поездки одной молодой семьи на загородный отдых.
И чем детальнее это описание, тем тягостнее и гуще атмосфера «раздражения и досады». Кислое пиво в электричке, запах гниющих овощей возле станционного магазина, женское бельё в домике друга-анахорета, забытые слова бардовск0ой песни – всё это не просто мелочи, а «действующие лица» назревающей драмы. Достаточно Володьке, актёру малоизвестного театра, срежиссировать ссору, чтобы всё неодушевлённое одушевилось и разыграло драму безысходности. Герой уходит в спасительное одиночество, гарантированное бутылкой водки.

КОШАЧЬЯ ТЕМА

У героини рассказа Наталии Толстой «Ротарианцы» («Звезда», № 1) надежды на лучшее тоже, похоже, разбиты. Всё осталось в «благословенном времени конца 80-х, когда в Европе нас ещё любили и приглашали к себе». Словесница, она там не столько преподавала, сколько наслаждалась своей словесной свободой до абсурда – до рассказывания всеядным студентам о русской кухне и до посещения собрания благотворителей-ротарианцев. Собрание идентичной организации на родине дало ей пищу только для скептицизма, через пятнадцать лет переросшего в пессимизм: ротарианцы теперь роскошествуют, а одна из них, «бухгалтер из Академии наук давно в Лондоне живёт». Перестроечные надежды на торжество западничества не оправдались, благотворительность обернулась самоооблаготворением, ротарианство – ротацией: из России на Запад («совков») и с запада в Россию (преподавателей-словесников).
Соблазн западничества всегда волновал лучшие гуманитарные умы России, разделяя их по геополитическому признаку. Авторы статьи «Лихачёв и Гумилёв: спор о евразийстве» («Москва», № 1) Александр Запесоцкий и Юрий Зобнин увидели такое разделение на примере героев своей статьи: «Если Л.Н. Гумилёв был, по его собственному определению, «последним евразийцем», то образ Д.С. Лихачёва сейчас устойчиво ассоциируется с новейшим отечественным «западничеством». А если считать ротарианство одной из «общечеловеческих ценностей», то Гумилёв уже тогда знал: установление их господства означает «господство западноевропейских норм поведения». Ещё более диким показался бы героям Н. Толстой другой тезис евразийцев, требовавших «ограничения личной свободы ради укрепления государства». Нынешним русским лондонцам ближе «принцип личной свободы» Лихачёва, который, впрочем, был «культуроцентристом», а не самоблаготворителем.
Такое «культурное» западничество, основанное на теме ненужности в России идей и людей, демонстрирует Ольга Славникова в рассказе «Басилевс» («Знамя», № 1). Ей удалось эту роковую человеческую ненужность запечатлеть. Вообще-то автор «Стрекозы, увеличенной до размеров собаки» думала о своём коте, а рассказ получился о чужом, принадлежащем женщине без возраста, без мужа, искренних друзей и всяких жизненных перспектив. Героине оставалось только инсценировать летальный исход, что она и сделала.
Женщину, конечно, можно уподобить кошке, и в литературе это делалось не раз. Но увидеть коварство и губительность женской красоты в её носках дано не каждому. Дебютантке Лидии Березниковой это удалось в одноимённом рассказе «Носки» («Нева», № 1). Правда, с помощью своих персонажей – писателей Страшнова с кабаньей мордой и Тараканова, «фантаста и старого развратника». Они первыми сумели сделать невзрачную Бессмыслову привлекательной, обрядив её в «белые, нежные, тёплые» носки Nike, словно приделав ей кошачьи лапки. Выдуманная «носочная» красота девушки с характерной фамилией Бессмыслова отомстила писателю с не менее знаковой фамилией Тараканов. Получилось, как в стихотворении Георгия Кружкова («Звезда», № 1) о дебютантах и их завистниках-ворчунах: «Одним лишь птенцам желторотым пристало писать, Мешая чернила с соплями. А старый ворчун Пусть носит на вате колпак – что он может сказать Тому, кто без спросу горяч и без просыпу юн?»

«СОЛНЫШКО, ПОВЕРНИСЬ!..»

Слава, герой повести Александра Козина «Последний пароход» («Москва», № 1) не только не погиб после страшной катастрофы лайнера «Адмирал Нахимов», но и спас сразу несколько душ. Оксану, которую он тащил к берегу, теряя сознание, плачущую девочку, которой он, сам едва живой, разыскал в хаосе паники её мать. И, наконец, сладкую парочку Кольку и Наташу, опоздавших на корабль-смертник, вернее, их души. Ибо виноватыми они оказались не только перед Славой, но и перед всеми четырьмястами погибшими. Герои повести при этом будто меняются местами: Слава «похоронил» друзей, не найдя их среди спасённых, но и сам он числился мёртвым, пока не объявился. Такая диалектика живых и мёртвых заставляет «нахимовцев» задавать себе страшный вопрос: «Зачем жить?.. Слишком демонстративным, чудовищным и бесцеремонным было только что пережитое торжество смерти. И чего после этого стоила жизнь, нельзя было сказать вслух».
Людмила Петрушевская в своих юморесках-«Парадосках» («Октябрь», № 1) то и дело сбегает – и в амбивалентность парадокса, и в сближения несопоставимого, рождающего что-то вроде эстрадного юмора. Да и «плавает» она, вставшая за руль поэтического корабля, больше на мелких, чем глубоких местах. «Парадоска» ‹ 1 отчаливает ещё на приличной глубине: «Луна это солнце тьмы / Мороз это зной зимы / звёзды есть тюрьмы света / осень – диагноз лета». А вот № 4 уже на мели: «Пушка – пердящий анус войны / генералу кажется что это его трубящий фаллос» (так «анус» или «фаллос»?). Физиология «лона и фаллоса», чьей семантикой этот текст весьма насыщен, для автора удобное место для побега.
Валентин Распутин один из немногих нынешних писателей, для которых борьба с бездуховностью и пороками остаётся главным словом, делом, долгом. Валентин Курбатов в статье «Долги наши» («Дружба народов», № 2) показывает этот мучительный путь самого, пожалуй, совестливого писателя России, после «Пожара» ушедшего «в духовную и политическую публицистику» и взявшегося «за санитарную работу по восстановлению основных понятий». Но и вернувшись к прозе, Распутин не меняется, охотнее поступаясь «репутацией мастера, чем полнотой ответственности за духовную целостность человека», обязанностью поспевать за реальностью», чем борьбой за справедливость. Он лучше возьмёт обрез вместе с героиней своей последней повести и остановит эту реальность, как это делал в своих произведениях, наполненных похоронами и прощаниями. Может, поэтому В. Курбатов чаще пишет о Распутине в прошедшем времени: «писал», «искал», «сопротивлялся», «не видел», «не удержал». Пока наконец не «простился не с веком уже, а с тысячелетием». Дождётся ли Россия нового Распутина, узнает ли она от писателя, как её тогда будут звать, спрашивает автор, уповающий на срединные «может быть» и «кажется». И эта модальность всё же лучше грустного «перфекта».
Обзор наш заканчивается, а мы совсем забыли о Василии Аксёнове и его очередном «октябрьском» произведении «Редкие земли» («Октябрь», № 2). Думаем, что вольтерьянец слова, джазмен фразы и плейбой текста, американец во Франции и француз в Америке не будет на нас в претензии. Тем более после горького В. Распутина. И тем более что есть ещё один Василий Аксёнов, автор подборки рассказов «Спиридон-солноворот» («Москва», № 1), русский в России и сибиряк в Петербурге. Подобно Распутину, любит и уважает он стариков. Герой первого рассказа Игнат Пшеничкин – человек солнечный: «Ишь ты, лобастое, светит, поднимается. Перед стариком старается – а перед кем же!» Во втором рассказе новоиспечённый участковый Василий Буздыган имеет отчество «по дедушке, разумеется». А в титульном рассказе «Спиридон-солноворот» устанавливается солнечное родство детей и стариков, минуя средний возраст. Бабушка соседа Марфа Измайловна, говорящая старинным языком – «морозец дюже кляшшый», «насдёвано», «разболакайся» и т.д., напоминает горьковскую бабушку из «Детства», символ России народной, нестареющей. Ее внук Рыжий – очевидный символ солнца, света, радости. Писатель завершает этот символический круг своего рассказа отождествлением Солнца с «Господом-Спасителем». Чем, возможно, засахаривает и без того сладкий вкус своей солнечной прозы.
В отличие от деликатного Александра Кушнера («Звезда», № 1), который, наоборот, хочет остаться в тени Бога: «Отнимать у Бога столько времени, Каждый день, во всех церквях, – зачем? И, придя домой, в вечерней темени, Не спросив: «А вдруг я надоем?» Впрочем, поэт остаётся уверенным, что его «бедная молитва» Спасителю остаётся внятной.
Но всё же как нам всем не хватает солнца – с маленькой и большой буквы! Пока же, как в стихах ещё одного сибиряка Владимира Берязева («Москва», № 1), старики наблюдают, как «солнце по синему скату падает вниз головой». Пока ещё «в воздухе избыток облаков, И пахнет вместо ландышей окрошкой. А даль рябит серебряной дорожкой, Сырой с боков». И облака эти ещё до сих пор ветхозаветные, авраамовых времён, «словно демона крик». Но сквозь них можно увидеть, как «в зените скользит материк С фиолетово-синим подбоем». Значит, минует водообильная осень и холодноёмкая зима и настанут солнечные дни.
И это не «парадоска», а здоровый парадокс. Потому что осень не диагноз, а катарсис лета. И пусть на эту тему будет написано побольше хорошей «производственной» прозы и поэзии.

Обсудить на форуме

Контактные телефоны для заинтересованных лиц – представителей книгоиздательств и книжной торговли: 208-95-24, 208-91-62.

 
  ©"Литературная газета", 2003;
  при полном или частичном
  использовании материалов "ЛГ"
  ссылка на www.lgz.ru обязательна.  
E-mail web- cайта:web@lgz.ru
Дизайн сервера - Антон Палицын  
Программирование сервера -
Издательский дом "Литературная Газета"