ОБЩЕСТВО


ПОБЕДА. 55 ЛЕТ


СТРАНА БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ

Виолетта БАША

Живем только дважды (троица боевых друзей, в центре - Дима Андрианов...Этим “афганцам” сейчас под тридцать. Многие вернулись с войны калеками. Им было девятнадцать, когда их послали на чужую землю. Как и тем, чьими костями полвека в девять ярусов выложены болота и леса России. Пройдя горькими дорогами Афгана, они вернулись, чтобы найти свое место в этой жизни, и решили: “Надо жить!” Так и назвали свой поисковый отряд. И они лучше других знают, что мы живем на костях. Ни в одной стране мира нет такого количества безымянных могил.
По официальным данным, последняя мировая война унесла не менее 20 миллионов наших соотечественников. Теперь говорят о 40 миллионах. Что может быть страшнее похоронки? Только “пропавший без вести”. Ни в одной стране мира государство не присылает бумагу, в которой оно, это государство, сообщает, что ваш близкий, родной человек, ушедший защищать государство, “пропал без вести”. Но проходят годы, а он не возвращается. Косятся соседи. Помните, какие времена были? “Предателей” искали! Дескать, живет где-нибудь на Западе. А “перебежчик” полвека гниет в торфяниках под Питером... Сколько таких? Не меньше, чем официально погибших! Каждый год поисковые группы поднимают 14–15 тысяч человек.
Профессия солдат – убивать, делать трупы. Обязанность государства – хоронить воинов. Только в России солдаты хоронят солдат. Внуки – дедов...

 

МЕЧТА О НЕБЕ

Дима Андрианов с детства жил с мечтой о небе. Почему эта мечта мальчишки семидесятых стала мечтой о службе в ВДВ? “Я рвался с детства в воздушно-десантные войска”, – говорит Дима. Стать десантником – об этом думали дети “холодной войны” эпохи ядерного противостояния. Перед службой в армии Дима получил третий разряд по парашютному спорту. В мае 1986 года попал в учебное подразделение в Чирчик. Отучился там полгода и 4 ноября был отправлен в Афганистан. Самолетом в Кандагар, дальше вертолетом на базу в Лашкаргах. Отправлен уничтожать караваны, захватывать пленных, оружие, наркотики. “Воевать приходилось со всем населением, – рассказывает Дима. – С детьми! Двенадцатилетние мальчишки, которые весили-то меньше, чем крупнокалиберный пулемет, прекрасно стреляли навскидку. Когда с нами в группе не было “особистов”, мы старались не щадить мирное население. Однажды уничтожили караван. Кто же знал, что там окажутся две женщины, дети и старики?! Впрочем, не всегда такие караваны были мирными”.

К девятнадцати годам у человека за плечами только детство. Впереди – выбор Пути. Или нет выбора. Нет, когда тебя посылают на войну. В экстремальной ситуации решать приходится один на один. Со смертью ты всегда один на один. Это тяжкий груз – право убивать, которое дается человеку девятнадцати лет. И выбор: убить или быть убитым.

ЖИВЕМ ТОЛЬКО ДВАЖДЫ

...С утра группа в составе 27 человек выдвинулась на трех бэтээрах. На подступах к кишлаку группа нарвалась на засаду. Проезжали мимо кладбища. Первый залп гранатомета попал по Диминой машине. Она загорелась. Все спрыгнули, благо сидели на броне. Пока обошлось без потерь. Пока...

Апофеоз войныДвойной комплект десантников оказался во второй машине. Только начали разворачиваться, как вторым залпом подбили второй БТР. Погиб башенный пулеметчик, а одна из гранат попала в люк. Последний, кто там оставался, был Андрей Голощапов. Все, что находилось в машине – огнеметы, гранатометы, тротил, – сдетонировало. Оторвало башню. Когда все закончилось, от Андрея нашли только кусок голени. В выскакивающего снайпера попал содержащий фосфор снаряд. Живым факелом он сгорел прямо на подножке бэтээра. В тот момент, когда оторвало башню, Дима вытаскивал из бэтээра людей. Из люка, как из паяльной лампы, вырывался сноп огня. Обожгло лицо, глаза спасли только специальные очки. Прострелило руку, ногу, ягодицу. В запасе у Димы была граната. Кидать ее пришлось лежа, а разлет у нее – 200 метров! Один из осколков попал во вторую ногу. В этом бою убили пятерых ребят, остальные все были ранены. Когда патроны кончились, Дима приготовил последнюю гранату, разогнул усы...

Они не ждали помощи, когда все-таки прилетели самолеты и подошел танк. “Вытащили с того света”, – говорит Дима. Перед тем как засунуть в вертолет, вкололи пирамидол, и он потерял сознание. Хорошо, что в первый вертолет его не взяли. Вертолет был вынужден взлетать не вертикально, как ему положено, а разгоняться как самолет. При разгоне его колесо попало в яму, он сделал крен, винтом задев за бархан, перевернулся и взорвался. В живых из этого вертолета остался только один человек. Между жизнью и смертью Дима находился три недели. Три недели без сознания. Очнулся на 22-й день.

Долечивался уже в госпитале в Питере. Позвонил оттуда маме в Москву: “Ничего, пустяк, перелом”. Наутро мама сидела у его кровати... Узнала, что у сына нет ноги. Афганистан покалечил многих. Кого-то бросил в переходы в метро. Дима пережил клиническую смерть. А сейчас он командир поискового отряда. За ним идут люди, делают тяжелую работу, тяжелую не только физически. Долго власти их не принимали, только недавно преследовать перестали. Каждый год 10–15 поисковиков подрываются на минах и снарядах давней войны. У Димы в отряде 30–35 человек. Называется он – “Надо жить!”. Точнее не скажешь...

Эпохи меняются. А мечта о небе остается. Вот она, в затяжном двухкилометровом прыжке навстречу бескрайней – до горизонта! – планете. Летит к земле человек без одной ноги – той, что осталась в Афганистане. Летит, счастливый! А потом уходит с отрядом в леса с палочкой или на костыле, утопая по колено в болотах, весной и осенью, не год и не два. Уходит, чтобы вернуть мертвых из списка “без вести пропавших”, вернуть пусть одного из тысячи, а тех, чьи медальоны стерлись, хотя бы захоронить...

ЗАПРЕТНОЕ ДЕЛО

Пройдя путями войны, приобретя страшный опыт, люди стали задумываться. 20 миллионов “неучтенных” погибших – такие потери не скроешь, не утаишь. Поисковики, появившиеся сразу после войны, были объявлены врагами. Многие пытавшиеся в буквальном смысле докопаться до правды были осуждены. Правду им пришлось постигать в лагерях.

Михаил Кожин... "...вот и встретились!.."Официально поисковое движение было разрешено в конце 50-х. Но и тогда открыто поиском могли заниматься только школьники, красные следопыты. При этом основной упор делался на встречи с ветеранами, создание музеев, выезд на место боев. Массовых раскопок не велось. Власти держали правду под запретом.

Раскопки дают удивительную информацию о нашей новейшей истории. Смотрю любительский фильм. Вот гильзы, чекушки с водкой. Это у наших... У немцев всего масса – и одеколоны, и баночки духов, вазелин, даже, извините, презервативы. Разные армии, разный быт. Задумаешься... Вот опять наше захоронение – трехлинейки и бутылки из-под водки. Хорошо, если найдется солдатская книжка, медальон, что крайне редко. Если каждый десятый с медальоном – это ура! Автоматическое оружие и пистолеты были собраны сразу после войны. Винтовки никто не брал, и они валяются до сих пор. Полно гранат. Мин невероятное количество, и наших, и немецких. Происходящие подрывы в лесу в основном случаются на сорокапятках (боеприпасах для сорокапятиметровых пушек). Снаряд со временем автоматически становится на боевой взвод и может взорваться просто из-за перемены положения.

Есть еще одна причина секретности: при раскопках обнаруживаются разные захоронения – и пленных, и госпитальные, и захоронения в результате “деятельности” НКВД.

Только в 1995 году, когда отрядов было уже достаточно много (только в московских отрядах, в составе военно-патриотического поискового объединения “Столица” – 24 отряда, в общей сложности около 900 человек) и поиск давал серьезные результаты, движение наконец было легализовано и сюда пошли очень скромные деньги из бюджета (больше половины из которых было разворовано). Какие-то деньги отряду Андрианова выделял Замоскворецкий район. Один сослуживец Димы имеет фирму, он помогал 2–3 раза, другой в банке работает. Люди свои средства из кармана вынимают, скидываются. Дима собирал отряд перед каждым выездом, символически сбрасывались на тушенку и на бензин.

А еще гробы нужны. Много гробов. Если деньги набирались, их заказывали. Если нет, бывало, что и доски со строек таскали или из заборов выламывали, чтоб самим гробы сделать. Гроб, он и на гроб-то не всегда похож. Из фанеры ящик. В прошлом году приходилось хоронить и в полиэтиленовых мешках, и вообще без мешков. Даже на них денег не хватило.

В 1994 году Дима Андрианов выступил по “Радио России” с обращением. Откликнулись два брата из Сергиева Посада, Девяткины – руководители автобусной базы. Один из них “афганец”, офицер. Купили вездеход за свои деньги. “Теперь они наши друзья”, – говорит Дима. Так появился у ребят бронетранспортер на гусеницах. А как без него по болотам и бурелому?

СМЕРТЬ ОДНА ДЛЯ ВСЕХ

За одну поездку в сентябре 1998 года под Ленинград в Тосненский район подняли около 120 бойцов. Три медальона пока еще не расшифровали. Два практически вообще нечитаемые. Один находится на расшифровке в ФСБ. В этих заповедных глухих лесах сражались в 1943 году 52-я и 54-я армии.

Помогал москвичам загорский отряд “Поиск”. До их приезда здесь работали 6–7 московских отрядов. Группа Андрианова “дорабатывала” места, вывозила кости. В этой поездке было 27–28 человек – сборная солянка из разных отрядов. Лагерь разбили на поляне, откуда каждое утро совершали вылазки на броне. В день перевозили человек по тридцать–сорок.

Из одной ямы подняли около тридцати человек, они были голые – без обмундирования, без ничего. Почему? Если это было лето, то раздевали войска из-за нехватки обмундирования. Если зима, то, как правило, солдат не раздевали, поскольку они дубели. Значит, если голых закапывали зимой, это могло быть госпитальное захоронение наших военнопленных, попавших к немцам, или расстрелянные немцами деревни.

Бои шли напряженные – ежедневно менялись позиции. Наш блиндаж, через два метра – немецкий. Три года на этом месте шла война. Пересечение Ленинградского и Волховского фронтов. Говорят, там была итальянская “Голубая дивизия”. Их только по каскам можно определить, и пока еще до нее не добрались.

Хоронили не в Тосне, а в деревне Чудской бор, оттуда родом Селезнев. Там мать его живет. Администрация пошла навстречу и выделила на кладбище место. За бутылочку самогона экскаватор подогнали. Хоронить пришлось без гробов – не было денег. Просто стелили лапник, клали отдельно голову, ноги, руки и т.д. Батюшки в этот раз тоже не было. Там нет церкви вообще. Ни одной. Обычно ребята стараются, чтобы похороны были по-православному, с батюшкой. Сделали салют. Накрыли стол для местных. Пионеры прочитали стихи. “А население-то спившееся, деревня вымирает, – с горечью замечает Дима. – Дети курят и пьют лет с пяти-шести. Для них это праздник, тусовка. Старики? Была пара ветеранов. Один за кладбищем следит. Один еще не спившийся. В основном все уже после войны туда переехали, свидетелей боев не было. А вот красивые красные гробы, что вы на снимке видели, – это в Ярцеве под Смоленском”.

ГОЛОС ИЗ ПРОШЛОГО

“Много мин в земле русской. Уничтожили их около трехсот. “Дедушкиным способом” – в костер. Могут рвануть? Теоретически да. Но у нас есть специалисты по этому делу. Наш костяк – “афганцы”. Кроме того, когда мы начинали, с нами была молодежь, подростки. Сейчас самому младшему двадцать, только пришел из армии. Средний возраст в отряде – 25–26. Самому взрослому нашему “ветерану” – 53 года, это Митрофанов Борис Михайлович, начальник наградного отдела объединения “Столица”, потомственный князь!”

Самая интересная поездка была в Ярцево Смоленской области в конце августа – начале сентября 1998 года.

“Работали там впервые, – вспоминает Дима. – Из нас туда раньше никто не ездил. Познакомились с вяземскими поисковиками. Они нас вывели на Ярцево. Результат небольшой. Подняли 11 человек – это крайне мало. Но зато у одного расшифровали медальон. Кожин Михаил Петрович, не офицер (или сержант или рядовой). Вечером часов в одиннадцать, когда уже стемнело, у костра было нас тринадцать человек. Вдруг метрах в 15–20 от лагеря загорается огонь. То ли фонарь, то ли сигарета? Смотрим, вроде все на месте. Я кричу: “Кто там?” Оттуда загробным голосом послышалось: “Никто”. Мы всю ночь провели с топорами, с ножами. Никто по палаткам не разошелся. Раньше мы только слышали об этих фантомах. Утром следующего дня в том направлении, откуда ночью слышался голос и где мелькал огонек, нашли бойца с медальоном, который удалось прочитать”.

...Разное случалось в поисковой жизни. Случаи эти передают от отряда к отряду. Один раз под Новгородом стоял отряд “Витязь”. Решили “витязи” сфотографировать горящий костер в ночи. Проявили пленку – вокруг костра сидят пять бойцов. В плащ-палатках и без лиц. Ощущения какие? Страх перед неизвестным. Ощущение непогребенных душ рядом. Но ребята ко всему привыкают – не первый год с непогребенными душами общаются.

Смерть здесь дышит в затылок. Не только голосами и тенями прошлого. Иногда ее встречаешь в лицо. “У нас в отряде был один-единственный подрыв – в 1996 году под Ленинградом, в Тосненском районе, в районе Макарьевского монастыря, – рассказывает Дима. – Рванув по неаккуратности, человек лишился половины лица, остался жив, но получил сильнейшую контузию. Каждый год с апреля по октябрь в одном этом районе рвется от 10 до 15 человек. В прошлом году под Киришами взорвались два школьника 9-го школьного поискового отряда. Разметало их в радиусе 60 метров. В одном из военных училищ Питера среди поисковиков подорвалось 8 человек. Не все насмерть, но был групповой подрыв”.

По словам опытных бойцов, ребята, как правило, “рвутся по дури”. Кто нетрезв. Кто полез из интереса туда, куда не надо.

УМИРАЮЩИЕ СЕЛА

Макарьевский монастырь. До революции он был действующий. После революции из него сделали психбольницу. Со всех окраин из всех монастырей и церквей согнали священнослужителей и устроили “дурку”. В 1942 году немцы всех там расстреляли и сделали в монастыре казарму. В конце 1943-го прилетели самолеты и монастырь разбомбили. Остался один фундамент. И могила настоятеля. За которой до сих пор кто-то ухаживает. Кто?! Если пешком-то 15 километров болотами от ближайшего населенного пункта, в котором два деда и две бабки живут.

Начинали копать от станции Погостье Ленинградской области. (Погостье – это Кировский район, а Макарьевский монастырь – уже Тосненский.) Ребята восстановили могилу святого Макария, обложили ее камнем. Территория большая – 500 квадратных метров. А какого века могилка та – никому не известно. Обращались в Святоданилов монастырь, но узнать ничего не удалось. Оказывается, у нас Макарьевских монастырей много на Руси. Чуть дальше – часовня. Ребята мост построили через ручеек. “Пусть память будет”, – считают они. Места святые, такие, что острые на язык нецензурные мужики в момент притихли. И уходить не хотелось. Есть еще такие места на Руси. Абсолютно безлюдные. Где только Бог близок... И кости в девять слоев.

– Как жизнь там? – спрашиваю.

– Молодежи уже нет, – отвечает Дима. – Та, что осталась, спивается. Никто не работает. Негде! Живут воровством. У кого воровать, если все голь перекатная? Так воруют-то кто мешок зерна, кто что. Есть элеватор...

– Тоска?

– Ужасная! В этот район ездим шесть лет. А работы еще лет на двадцать как минимум. Но без техники там уже делать нечего. Те места, куда можно проехать без машины, уже все выбраны. Физически просто не донести. В мешок влезает 2–3 человека. А мешки надо через болота тащить. Ребята нашли около двух тысяч человек. В этих местах пересекались Ленинградский и Волховский фронты. Основные бои были в 42–43-м годах.

Где-то в этих местах остались лежать мальчики из-под Курска, всем было по девятнадцать, призывались вместе, вместе и сражались, все из одного села. Название у него – Орлянка. Среди них мой дядя, которого мне не увидеть никогда...

ПАМЯТНИК НА КОСТЯХ

– Так что без техники – никуда, – продолжает Дима. – Приходится переходить две речушки. Их не переплыть, не перейти. У одной очень сильное течение. Выручает только броня.

Весной и осенью проблемы разные. Весной много воды – не копаешь, а черпаешь. Осенью все пересыхает – лето здесь очень сухое. Редкие электрички отменяют – торф горит, подземный огонь идет, рвутся мины и снаряды. К осени пересыхает все настолько, что то место, где черпаешь весной, приходится долбить. Глина становится как асфальт. Работают, пока светло, до полной усталости. “Эта та усталость, от которой испытываешь кайф”, – говорит Дима. У многих из ребят в семьях есть погибшие, пропавшие без вести. У одного товарища из нашего отряда, Алексея Царева, дед полицаем был в карательном отряде и был повешен партизанами. А внук занимается поиском!

“Отряд работал под Нарофоминском, – рассказывает Дима. – Познакомились случайно с одной бабулькой, которая, будучи еще девчонкой, после боя около одной из деревень стаскивала с подругами бойцов в воронку. Осталась она одна-единственная живая. Показала ребятам эту воронку. Двадцать лет назад администрация местная поставила там памятник “Женщина-мать”. Поставили памятник прямо на кости, не зная, кто там. С согласия Нарофоминского совета ветеранов памятник пришлось снести. Вскрыли ямы. Подняли 220 бойцов и шесть медальонов. Два прочитали сразу. Один – из Свердловска, один – из Талдома. В ближайшее время собираемся туда без всяких запросов – так будет быстрее. Может быть, кто-то из родственников еще остался – адрес указан. Ведь запрос, когда пишутся бумаги в военкомат и идут по инстанциям, – это целая история. Деревни, указанной в медальоне, уже может и не быть, и запрос будет ходить годами”.

У поисковиков существует своя картотека. В ней много тысяч людей. Существует военный Подольский архив – крупнейший. Но от него толку мало, поскольку, пока шли поисковые работы, их данные туда не давали. Поисковые же архивы появились недавно, когда вся эта работа стала легальной. Есть архив и у “Столицы”, и у российского центра “Искатель” – на полтора миллиона солдат. “У нас, – продолжает Дима, – почти на пятьсот человек архив, а создан он всего за 4 месяца!”

МАЛЬЧИШКИ

Эти ребята видели так много, что мне, на поколение старше их, они кажутся взрослее, старше, опытнее. Смотрю любительский фильм об одном из походов. Снимали для себя, в выражениях не стеснялись, иногда дурачились. Это – одна сторона. Другая – фанатичная тяжелая работа. “Мы ненормальные”, – вырвалось у одного из них. А может быть, это мы ненормальные, время такое, общество? А они идут не только за тем, чтобы, пройдя свою войну и понимая что-то большее, отдохнуть от ненормальности нашего мира, прикоснуться к российской глубинке, к местам нехоженым. И прорывается в них что-то мальчишеское, почти детское, то, чего не хватает нашему сугубо меркантильному миру...

Один из товарищей наших взял собачку с собой, дворняжку, – продолжает Дима. – Когда на поляне стали кости сортировать по мешкам, пес объелся мяса с костей – а как за ним уследишь? Отравился, бедолага, весь высох, рвало его непрерывно. В общем, умирал. Ну мы ему пасть-то открыли да влили грамм 150 самогона. Оклемался, спасли ему жизнь. Дворняга, она же глупая псина. А вот когда водолаза с собой берем, эта псина умная, все понимает и мясо жрать с костей не будет.

– Так зачем все это? Только честно! – спрашиваю Диму, понимая, что лезу в душу.

– Красивых слов говорить не буду. Честно? Однозначно не ответишь. Тут все. Во-первых, надо. Во-вторых, вырваться из этого ужасного города. Там – другая жизнь. Это и общение с природой. А еще – интерес чисто мальчишечий. Детские игры, взрывы...

– Ты этим живешь?

– Да. Единственное – это не приносит никакого дохода.

– А Афган вспоминаешь?

– Из песни слова не выкинешь...

...Афганистан, что в памяти пулей навечно, и прыжки двухкилометровые затяжные, когда леденящий воздух хлещет в лицо, горький воздух Родины, и непролазные тосненские болота на костях русских – такие наши песни, такая у мальчишек жизнь... И добавить нечего.