На главную страницу
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
№15 (5920) 16 - 22 апреля 2003 г.

НАШЕ ОБЩЕСТВО РАЗВРАЩЕНО НЕВЕРИЕМ

Прозаик, главный редактор журнала “Москва” Леонид БОРОДИН отвечает на вопросы “ЛГ”

Леонид Иванович, что в нашей сегодняшней жизни вас тревожит, а что, может быть, радует?

– Поскольку я достаточно жестко связан с журналом и ни в каких других формах общественной деятельности не участвую, то меня, естественно, беспокоит ситуация в этой сфере. Она же в течение многих лет такова, что единственная задача – выжить и попытаться сохранить давнюю русскую литературную традицию, ибо “толстые” журналы, как известно, одна из ее важнейших составляющих.

А если все-таки правы те, кто считает, что время “толстяков” ушло безвозвратно и зря они упрямятся и сопротивляются ходу вещей?

– Прошла пора не “толстых”, а советских журналов, которые, впрочем, как и вся литература в целом, выполняли несколько не свои функции и служили прежде всего носителями информации. И в прозе, и в поэзии, и в публицистике проговаривалось то, что находилось под запретом. Однако в лучших произведениях социальная тема подавалась столь высокохудожественно, таким прекрасным богатым русским языком, что читатель получал еще и эстетическое наслаждение. Именно это двойное сочетание рождало миллионные тиражи, которых журналы больше никогда не достигнут. Да и не надо. Наш журнал абсолютно независим, поэтому никаких денег извне, кроме положенной ежегодной суммы от Роспечати, мы не получаем. Живем за счет издания книг, продающихся в небольшом магазинчике при редакции. Осиливаем тираж шесть тысяч, но представляется вполне реальным подняться примерно до двадцати.

Кому сегодня необходимы журналы?

– Всем, кому небезразлична судьба нашей культуры. Дело в том, что значительная часть серьезной добротной литературы до издателей не доходит, а если и доходит, то не печатается. Я довольно много езжу по стране и знаю, что люди хотят читать не только произведения сложившегося определенного набора писательских имен, закрепленных за конкретными издательствами. Поэтому мы считаем своим долгом поддерживать и публиковать тех авторов, стремящихся к тому уровню, на котором как бы остановилась русская словесность, – я имею в виду Залыгина, Астафьева, Распутина, Белова, Можаева.

Но существует и проза Искандера, Битова…

– Верно, в этом ряду Битова следовало назвать, равно как и Лихоносова, а что касается Искандера, то, на мой сугубо субъективный взгляд, “Сандро из Чегема” есть большой хорошо написанный анекдот, но не более. Меня радует, что молодые испытывают тягу к тому пласту литературы, о котором я говорю, причем тягу внутреннюю, основанную на естественных традиционных эстетических принципах, а не на каких-то поучениях или указаниях. Вот уже второй раз я принимал участие в проводимом Фондом Сергея Филатова совещании молодых писателей, где вел семинар прозы и поэзии вместе с Золотцевым. Ребята замечательные, в их мироощущении не заметно ни глухого отчаяния, ни трагизма, наоборот, присутствует вполне здравое отношение к окружающему. От общения с ними у меня остались самые теплые чувства, хотя, разумеется, хотелось, чтобы это была прежде всего радость профессиональная, а не только человеческая. Ну что ж, пусть они пока накапливают силы, ведь никто и не ожидает появления в ближайшем будущем нового Толстого, Достоевского или Чехова. Главное, что во многих городах, особенно в провинции, идет серьезная работа с молодежью. Например, в Кемерове, где издается чудесный журнал “От двенадцати и старше”, абсолютно лишенный хулиганства и пошлости. В Оренбурге этой проблемой занимается поэт Хомутов, причем ребята не только приобщаются к основам поэтического творчества, но и пишут сочинения о своем городе, которые рецензируются местными писателями и отбираются на конкурс. И опять-таки обращает внимание какая-то чистота литературной атмосферы. Попробуйте, кстати, поговорить там, да и в других местах о Ерофееве или Сорокине – ничего, кроме усмешки, в ответ не получите. И это отнюдь не тот случай, когда они их произведений не знают – читали, и очень внимательно. Но писать подобным образом не желают, видимо, срабатывает заложенное в них здоровое начало и художественное чутье.

Многие из тех, кто не замкнут на столичной жизни, считают, что, скорее всего, возрождение страны будет исходить из провинции.

– Соглашусь, так как встречаемые мной повсюду очаги русской культуры, пусть и со своими провинциальными оттенками и особенностями, вселяют надежду, а столичные тусовки и сходняки на их фоне выглядят вымученными и маргинальными. Однако путь к возрождению будет весьма нелегким, ведь предстоит столько всего упорядочить в политике, экономике, культуре. А это, по-моему, произойдет лишь тогда, когда со сцены уйдут монстры, иначе не скажешь, сохраняющие ключевые позиции.

Какие опасности видите в культуре?

– Власть телевидения, захваченного людьми, которых донельзя устраивает наше нынешнее положение. Это настоящие полевые командиры смуты, они в ней чувствуют себя комфортно и очень боятся, если начнется стабилизация каких-либо структур. И дабы не потерять свой статус и нажитое, они до потери сознания будут бороться за продление смутных времен, призвав на помощь любые силы и финансы, – пускай государство рушится, а им бы торчать у всех на виду и болтать! Любая робкая попытка сказать: да поимейте же совесть, тут же вызывает шум о насилии и притеснении свободы слова, хотя это не свобода слова, а, с одной стороны, свобода сквернословия, хохмачества, торжествующей пошлости, с другой – хамства по отношению ко всем окружающим.

Вы не переоцениваете проблему?

– Никоим образом, она настолько значительна, что глупо и безответственно от нее отмахиваться. Если сегодня идет какая-то культурная борьба, то до сих пор она не в нашу с вами пользу, а телевидение, где правят бал те, чей уровень ниже пояса, или те, кто по каким-то соображениям продался на этот уровень, играет в ней роль главного действующего лица. Вспомните, как самоупоенно, без всякого стеснения так называемые юмористы несут немыслимую пошлятину. Как шоумен – министр культуры всеми своими манерами напоминает конферансье из образцовского “Необыкновенного концерта”: те же приспущенные глазки, сложенные ручки, кокетство. Говорят, что, пока народ умеет смеяться над собой, он небезнадежен. Возможно, но когда он столь дико гогочет, это уже страшно. Несколько лет назад образцом хамского отношения к собеседнику был Караулов, правда, сейчас он сменил амплуа и делает передачи, имеющие, если ему верить, позитивные результаты. Однако последователей у него предостаточно. Я трижды судим и могу отличить разговор от допроса. Когда в студию к Соловьеву кто-то приходит, я вижу, как он старается как можно больше из него выжать, вызнать, а затем размазать финальной репликой – благо оппонент возразить не в состоянии, ведь его уже нет в кадре. Это ли не самый настоящий допрос? Или “Школа злословия”, по-моему, высшая форма телевизионной подлости. Мало того, что Толстая и ее напарница набрасываются на человека и осмеивают его в глаза, так они еще и за его спиной, когда он беспомощен и безответен, продолжают свои издевки и обхихикивание. Далее. Я не пессимист, но меня пугает обрушивающаяся на нас с экрана музыкальная агрессия. Под ее влиянием наш национальный биоритм изменяется на генном уровне, и у меня возникает чувство тревоги, что лет через сорок наш народ уже нельзя будет назвать русским. Еще один очень существенный момент, коробящий постоянно, – откровенная демонстрация незнания и непонимания отечественной истории. Тем более досадно, когда сам министр культуры в импровизациях на культурно-историческую тематику нередко предоставляет трибуну типичной “образованщине”. Когда он авторитетом и министра, и ведущего “культурного шоу” удостоверяет откровенно безграмотные суждения по важнейшим вопросам русской истории, как это было, к примеру, в дискуссии о роли мифологии в судьбе народов, где он заявил, что нам нужны не мифы, а правда. Но такие понятия, как правда или ложь, применимы к конкретным историческим фактам, а речь-то шла о двигательных силах в истории человечества, в которой работают прежде всего мифы. Человек, как и все созданное смертным, несовершенен, но он неизменно испытывает желание подняться до высшей планки, так и любой народ живет надеждой и откладывает в своей исторической памяти то лучшее, на что он мог бы опереться, чтобы его прошлое как-то связывалось с идеалом будущего. История развивалась путем обретения людьми свобод – личной, гражданской, социальной, государственной. Вместе с тем, как показал Бердяев, свобода, запущенная сама по себе, ведет к энтропии и полному распаду. По этой причине человечество было вынуждено ограждать и защищать себя системой различных табу, зафиксированных в мировых религиях. По прошествии веков в связи со сменой обстоятельств какие-то из табу могут отмирать, как бы ни упиралось церковное чиновничество, но принципиально важно, что развитие идет благодаря либерализму, а сохранение достигнутого – благодаря консерватизму, удерживающему человечество от того, чтобы оно не разодрало друг друга в клочья и не превратилось в пыль. Не считая консерватизм высшим образцом социального мышления, но полагая, что эту нишу в русском национальном самосознании надо знать и учитывать, наш журнал издал в большинстве своем по ранее не печатавшимся рукописям историко-философские сочинения консерваторов, среди которых есть и фигуры крупные, как Лев Тихомиров, и те, кто почти не известен – Черняев, Захаров, братья Болдыревы. Когда-то, после разгрома журнала “Вече”, я пробовал выпускать в самиздате “Московский сборник”, где в одной из статей писал, что в дорогом для нас прошлом нет, пожалуй, ни одного мгновения, которое можно было бы взять за модель сегодняшнего социального устройства. И тем не менее надо опираться на это прошлое, отталкиваться от него или, наоборот, что-то использовать в соответствии с меняющейся действительностью. В том, по-моему, и состоит государственное историческое миропонимание.

Пожалуй, для современного человека консерватизм предстает как нечто архаическое.

– Неверно, поскольку консерватизм не самоцель и приобретает позитивный смысл только будучи включенным в более широкий контекст. Наш русский консерватизм – православие, и ничто другое. Допустим, если мы сейчас пойдем по пути активного запретительного законотворчества, то убедимся, что оно бесполезно, что количество законов не ведет к качеству бытия, так как любому запретительству, не удостоверенному тем, что свыше, немедленно противопоставится более мощная и мобильная структура. К сожалению, семьдесят процентов нашего народа не хотят пока этого признавать, тогда как во всем мире консервативное законодательство отталкивается от религии – и в Англии, и в Германии, и даже во Франции, не говоря уж об Америке, где баптизм практически организует всю ткань общества.

В вашей повести “Царица смуты” проводится аналогия между нашими днями и той известной эпохой начала семнадцатого века, которая получила название Смутного времени. Когда у вас зародилось это ощущение?

– Еще в восемьдесят втором году в лагере. Что послужило толчком, не знаю. Все происходило на уровне интуиции: читаешь газеты, и на сердце становится тревожно, как после некоего предсказательного сна. Мистики здесь нет никакой, просто работает подсознание. До того я никогда не писал вещей на исторические темы, но вдруг обратился к жене с просьбой прислать мне материалы о Смутном времени. Друзья, и прежде всего Игорь Ростиславович Шафаревич, собирали книги, жена подробно все конспектировала, от хроники событий до устройства крестьянской избы, и пересылала мне в письмах. Тогда я написал первую главу повести и так же в письмах отправил жене. Потом как-то о ней забыл и закончил только десять лет спустя, оставив первую главу неизменной. Конечно, параллелей с той эпохой немало, но мне кажется, что сегодня одолеть смуту будет куда сложнее. Революция совершила тяжкое преступление, уничтожив сословия, определявшие жизнь России, – крестьянство и духовенство, а вместе с ними рухнула вера, бывшая позвоночником, стержнем духовного бытия народа. Если вдуматься, то это уникальный случай в истории, когда народ на семьдесят с лишним лет, то есть срок жизни целого поколения, был лишен того, чем жил целое тысячелетие. Взамен предложили идею построения царства справедливости здесь на земле, но и она испарилась. А если верить не во что, то надо просто жить, и желательно жить хорошо. Стало быть, дозволено что угодно.

А если верить в свои собственные силы?

– Правильно, любой волк верит в свои силы, любой бандит или киллер.

Неужели вы, столько испытаний перенесший, не верите в силу человека?

– Человек слаб, и я выдержал ровно столько, сколько мне дано было выдержать.

Как проходило ваше возвращение в большую жизнь?

– Как бывший политзаключенный я сразу попал в конъюнктуру – избрали членом нескольких зарубежных ПЕН-центров, печатали в Англии, Франции, Португалии, Италии, престижную итальянскую премию вручили. Кроме того, стали тянуть к себе разные политические движения и партии, даже Новодворская приглашала. Но, как я позже понял, все это происходило довольно механически и, главное, по незнанию моих убеждений. На первые заграничные гонорары помогал детскому дому, а часть денег, полученных в Италии, потратил на организацию литературной премии имени Шукшина. Идея казалась мне неплохой, и после первой успешной попытки я обратился за поддержкой в Министерство культуры, но со мной не пожелали ничего обсуждать. На повторение же собственных средств у меня не хватало, тем более что за рубежом меня враз перестали печатать. Это шведы, взяв для издания четыре книги, наконец-то раскусили, что я отнюдь не либерал, а государственник. Западу же, как известно, подобные писатели не нужны. Впрочем, и здесь я вскоре испытал негативное отношение к своим взглядам. Помните, была такая форма пропаганды демократических идей? Закупались теплоходы, и интеллектуальная элита плавала на них по Волге, устраивая разного рода встречи, дискуссии, “круглые столы” по наиболее актуальным проблемам. Как же загудел зал, когда во время одного из своих выступлений я произнес слово “государственность”! В общем, я стал чувствовать себя не особенно уютно, и именно тогда Владимир Николаевич Крупин пригласил меня в журнал, за что я ему бесконечно благодарен.

В беседе с писателем невозможно обойтись без банального вопроса о только что написанном и о планах на будущее.

– Завершил повесть “Бесовье”.

Название весьма красноречивое, хотя вы сказали, что не склонны к пессимизму.

– А вы его в ней не найдете – это только лишь констатация современного состояния общества и умов. Решил взяться за книгу мемуаров. Пока структура ее не очень мне ясна, поскольку повествование идет не в хронологическом порядке, а отдельными блоками. Недавно показал написанное Солженицыну – он прочитал все от первой до последней строки и строго выговорил мне за небрежное отношение к тесту. Исключительный, конечно, человек, чьей работоспособности можно только завидовать. Вся его жизнь – работа, и это не по некоей заданности или мобилизационности, а от Бога заложено в его натуре. Когда после возвращения он пригласил меня к себе, я был потрясен, увидев его записи, сделанные во время чтения моих вещей там, за границей. Такого тщательного разбора я не встречал ни у одного критика, а ведь он тогда не знал, выйду ли я на свободу или нет, смогу ли вообще познакомиться с его замечаниями.

Объясните, пожалуйста, что есть государственность в вашем понимании.

– Форма самоорганизации народа. Многим, кто рассуждает о демократическом общественном устройстве, следовало бы почитать уставные грамоты Московского государства, в которых четко прописано, на каких условиях мир, то есть общество, заключает договор с царем и каковы их взаимные обязанности и права. Вот вам ярчайший пример отечественной демократии. Ныне под демократией подразумевают практически только права человека, но если не обозначены его обязанности, эта идея становится абсурдной, вот почему я называю ее суррогатом веры. Можно верить в коммунизм, можно – в права человека. Разницы нет никакой, и то, и другое – суррогат. Все существующие в мире формы объединения людей делятся на две категории: созданные ими самими, как-то: профсоюзы, партии, общественные организации – и данные им в качестве среды обитания – семья, государство, человечество. Рыба плавает в воде, но не она же ее порождает. Так и здесь. Гегелю принадлежит мысль, что как ни дурно государство, а без него еще хуже. Государство – способ упорядочения человеческих страстей, оно абсорбирует тот процент зла, который в его отсутствие может разрастись в геометрической прогрессии. Другой, более совершенной, формы сосуществования человечество пока не изобрело и вряд ли изобретет. Государство может быть организовано на основе одного этноса, а может быть, как наше, полиэтническим, но тогда один из этносов берет на себя функцию средообразующего. То же самое мы видим и в природе, например, в Сибири кедр формирует вокруг себя все живое – и растительность, и птиц, и зверей, и насекомых. Появится вместо него сосна – и флора, и фауна коренным образом изменятся. Мне непонятно, почему современные интеллектуалы никак не хотят признать средообразующую роль русского народа, почему такой мощный взрыв протеста вызвало предложение ввести уроки православия в школе? Восстановление религии в некогда православном народе воспринято с отрицательным знаком и чуть ли не как проявление фундаментализма.

Вы считаете религию единственной панацеей от наших бед?

– Не единственной, а основной. При этом подчеркиваю, что я за построение православного, а не теократического государства – ошибочно ставить между ними знак равенства. Программа нашей организации, за создание которой я сидел, включала три пункта: православизация политики, экономики и культуры. Это означало, что для каждой из этих сфер должны быть определены нравственные ограничители и выходы за их рамки должны расцениваться как действия аморальные.

Вы до сих пор эти положения разделяете?

– В целом да.

Каковы предлагаемые вами культурные ограничители?

– Культуру в данном случае надо понимать широко, поэтому ограничению подлежит все способствующие уничтожению жизни на земле – и хищничество в отношении природы, и такие, допустим, явления, как гомосексуализм и лесбиянство, ведущие к прекращению человеческого рода. В этом плане церковь сумела найти свои особые формы воздействия на человека.

В чем вы видите назначение искусства, литературы?

– Они могут выполнять разные функции, но только не учительскую. Ее обычно берет на себя плохая литература, скажем, “Что делать?”, “Мать”, “Как закалялась сталь” и так далее. Мне довольно трудно говорить на эту тему, так как читанные в детстве книги “Овод”, “Молодая гвардия”, “Черная Салли” так сильно повлияли на мое воображение, что в известной мере литература изуродовала мою жизнь. Не повлеки меня революционная романтика, я бы исполнил свою мечту и стал штурманом дальнего плавания. Не верю, когда слышу, как кто-то утверждает, что, если бы ему была дарована вторая жизнь, он прожил ее точно так же. Столько нелепых постыдных поступков совершаешь – нет, я наверняка изменил бы свою жизнь не менее чем на четверть. Мне кажется, что главная цель любого искусства – разгадка тайны сотворения и тайны человеческого бытия, но при этом надо помнить, что в культуре, безусловно, заложено люциферовское начало и она являет собой зону риска, таящую массу опасностей и искушений. Отсюда большинство художников одержимо гордыней, завистью, чувством конкуренции, отсюда появляются всевозможные нравственно-эстетические извращения. Искусство не может быть выше жизни, поэтому когда писатель или художник искажает образ Божий или человеческий и изображает мир перевернутым, идя якобы к чему-то новаторскому и оригинальному, то это не только грех, но и свидетельство его творческого бесплодия и неспособности постичь подлинную красоту мира.

Искусство в состоянии побороть злое начало в человеке и обратить его в добро?

– Гитлер часами рассуждал о фламандской живописи и слыл тонким ее ценителем, Геринг плакал на операх Вагнера…

Вы принимаете все чаще раздающиеся упреки в адрес современной литературы, что она развращает общество?

– Литература здесь ни при чем. Повторяю: общество развращено неверием. Когда-то Солженицын призывал жить не по лжи, но к тому времени научились жить не по вере. Потому и стали возможны такие события, как развал Союза. Не столько Ельцин с компанией его развалил, сколько сам народ своим наплевательским отношением и безучастностью.

Выходит, история и в самом деле повторяется – “народ безмолвствовал”?

– У Пушкина молчание народа предполагало его мудрость. Возможно, сегодня народ, исходя из инстинкта самосохранения, сознает, что, если он пойдет вразнос, последствия будут ужасными. В то же время грань между народным молчанием и равнодушием уже не народа, а просто населения очень зыбкая и плавучая. Хочется вверить, что мы все еще народ.

Беседу вели Ольга и Александр НИКОЛАЕВЫ

P. S. На днях Л.И. Бородину исполнилось 65 лет. “ЛГ” и ее читатели присоединяются к поздравлениям.

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС
ОБЩЕСТВО
МНЕНИЯ
ЛИТЕРАТУРА
ПАМЯТИ ПОЭТА
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
КНИЖНЫЙ САЛОН
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ПОРТФЕЛЬ "ЛГ":
НАШЕ ОБЩЕСТВО РАЗВРАЩЕНО НЕВЕРИЕМ
Прозаик, главный редактор журнала “Москва” Леонид БОРОДИН отвечает на вопросы “ЛГ”

Жанна ВАСИЛЬЕВА
“СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ” В ОБЪЕКТИВЕ