На главную страницу
ПАМЯТИ ПОЭТА
№15 (5920) 16 - 22 апреля 2003 г.

18 апреля Владимиру Соколову (1928 - 1997) исполнилось бы 75 лет.

ВСЕ УХОДЯЩЕЕ УХОДИТ В БУДУЩЕЕ…

“…Представьте себе такую картину. В Москве, все равно, в каком районе, в каком доме… собралась пестрая компания. Тут присутствуют поэты и те, кто считают себя поэтами, критики и те, которые считают себя критиками, старые и молодые, москвичи и приезжие. Разговор идет о поэзии. Каждый говорящий вкладывает в свои слова энергию, воображение, посильное остроумие, начитанность, жизненный опыт и еще уйму всякого добра… Никто никого, как водится, не слушает. Все устали и порядком ожесточены. В комнате тесно и накурено сверх меры.
Вдруг дверь открывается, и вместе со струей свежего морозного воздуха входит человек всем давно знакомый. При первом же взгляде на него сразу ясно, ЧТО ТАКОЕ ПОЭЗИЯ. Ясно без слов. Эту воображаемую сцену я решаюсь уподобить явлению Владимира Соколова в нашей поэзии” (Павел Антокольский).

Вся творческая жизнь Владимира Соколова стала ответом на вопрос “Что такое поэзия?”, им же самим поставленный в его знаменитом стихотворении. Ловлю себя на том, что хочу цитировать не только отдельные строчки Соколова, но и целые стихотворения; и это происходит не только со мной: стихи Соколова вошли в кровь и плоть его читателей.

Что такое поэзия? Мне вы
Задаете чугунный вопрос.
Я как паж до такой королевы,
Чтобы мненье иметь, не дорос.

Это может быть ваша соседка,
Отвернувшаяся от вас.
Или ветром задетая ветка,
Или друг, уходящий от вас.

Или бабочка, что над левкоем
Отлетает в ромашковый стан.
А быть может, над Вечным Покоем
Замаячивший башенный кран.

Это может быть лепет случайный,
В тайном сумраке тающий двор.
Это кружка художника в чайной,
Где всемирный идет разговор.

Что такое поэзия? Что вы!
Разве можно о том говорить.
Это – палец к губам. И ни слова.
Не маячить, не льстить, не сорить.

Соколов сумел определить суть поэзии всего лишь в двух словах: “неуловимое поймать”. Он страстно, неуклонно стремился к этому, и ему это удавалось.

Умный, вдумчивый, серьезный, он почти каждую беседу сводил к разговору о Поэзии, о Поэте.

Повторял неоднократно: “Поэт должен обладать определенным даром предвидения. Если он поэт. Обладать чувством предстоящего времени”.

Он обладал этим даром предвидения.

И сейчас, когда мы готовимся отметить 75-летний юбилей Владимира Николаевича без него, я с горечью думаю о том, что мы могли бы отмечать

75-й день рождения здравствующего поэта.

Но он знал, что этого не будет.

Он знал, что 60-летие – его последний юбилей.

Тогда, 15 лет назад, в 1988 г., его день рождения готовились отметить очень широко и торжественно. В “Худлите”, лучшем издательстве страны, заранее издали его книгу, торжественные вечера готовились не только в Москве, но и в других городах и странах. Центральное телевидение запланировало фильм о Владимире Соколове, и еще разные подарки, включая орден и премии, готовили юбиляру.

Редакция литературно-драматических программ ЦТ предложила мне написать сценарий документального полнометражного фильма о Соколове. Меня поначалу сильно смутило это предложение. И хотя к тому времени я уже была автором четырех телевизионных фильмов о Чехове, создание сценария о Владимире Николаевиче, таком близком и таком непостижимом, казалось мне непосильной задачей. Но, как всегда, В.Н. сумел меня переубедить. Он видел, что я полностью погрузилась в заботы о нем, что его золотые стихи мне стали дороже моих собственных литературных дел. Он прекрасно понимал, что, если я заброшу свою литературную работу, это причинит боль нам обоим. Он был истинным творцом. Он создавал не только изумительные стихи, но и чудесную гармонию вокруг себя. В его благородной, великодушной натуре огромный поэтический талант сочетался с особым человеческим талантом: он умел разбудить и укрепить в других людях творческие силы.

Володя начал очень тактично, планомерно подталкивать меня к заданной работе. “Буду помогать”, – пообещал он. И я взялась за дело. Название фильма пришло сразу: “Однажды я назвал себя поэтом…”.

Работа пошла быстро, сроки были сжатые, а по сценарному замыслу Соколову надо было еще поехать на съемки в Ленинград, в Грузию, в Болгарию. Работали буквально день и ночь.

Последние кадры снимали в Переделкине, на даче. Эти кадры – особые. Они пронизаны таким лиризмом, такой красотой семейного счастья и такой грустью, что смотреть их без слез невозможно. Оператор снимал нас из сада, через окно. Трепет ранних сумерек. Расцвел алым цветком старинный шелковый абажур; за чайным столом три близких родных человека – моя мама, Володя и я. Голосов почти не слышно. Разговаривают руки: мамина тонкая рука в морщинах, наше с Володей легкое рукопожатие. Щемящая тревожная тишина любви и нежности и “предназначенного расставания”.

И вдруг в эту тишину, как фантом, вплывает незнакомое стихотворение, которого не было в сценарии! Прекрасный голос Соколова как будто издалека:

Что ж, темнотою темнота,
лучи лучами,
Но жизнь осталась только та,
что за плечами.

И надо так расположить
ее в грядущем,
Чтоб полной мерою дожить
в дне настающем.

Осталось, может быть, еще
лет, скажем, десять.
Что ж, холодно иль горячо –
их надо взвесить.

И глядя иногда назад
не без печали,
В них уместить все шестьдесят,
что миновали.

И свой вручить потомкам пыл
в стихе и в силе,
Иначе для чего ж я был
рожден в России.

Я обмерла. Десять лет, всего десять лет… Зачем, зачем он это произнес?!

Съемка прекратилась. Соколов был бледен. Шутил, утешал меня, обещал не включать это стихотворение ни в одну книгу.

Но он угадал. В свое 70-летие он был уже в другом мире…

Он как истинный поэт обладал даром предвидения. Но однажды он ошибся. В его стихотворении “Бессонница” есть такие строки:

…Когда-то пройдет
и двадцатый век
Вместе с жизнью моей
и моей строкой.

Да, ХХ век прошел, и канули в Лету многие имена и строки, а вот стихи Соколова остались с нами и в веке XXI. Они продолжают жить полной жизнью. Над книгами Владимира Соколова замирают от восторга все новые поколения читателей. И так будет всегда, пока жива на свете любовь и пока будет жив хотя бы один читатель поэзии.

Ведь сам Соколов в свое время пророчески написал: “Все уходящее уходит в будущее…”

Марианна РОГОВСКАЯ-СОКОЛОВА

 

“ТБИЛИСИ! ТУМАННАЯ РАНЬ…”

Проспект Руставели. У книжного магазина напротив оперного театра стоит Володя Соколов. Элегантный. Без намека на небрежность, хотя почти мальчишка. Уже тот, кто в золотое время суток ждет золотого слова. Не терпящий пошлости, насилия над собой, умеющий слушать нищих, но не пустозвонов.

Он разговаривал с Александром Цыбулевским, который за участие в выпуске университетского альманаха угодил в 49-м в ссылку в Джезказган. Он был только что у поэта и художника Гоги Мазурина. Гоги показывал ему и Шуре свои картины, каждая из которых тянула на лишение свободы. Больше всего Соколова поразил портрет, но не Сталина, палача с почти парализованной рукой, а Кики – известного всем тбилисцам юродивого.

“Надо бы отыскать этого Кику, – говорит Соколов, – пригласить его куда-нибудь, выпьем с ним вина, поедим хачапури и хинкали”. И тут же рассказывает, что ему еще надо найти какую-то девочку – лет десять назад “Пионерская правда” напечатала ее стихи: “Вы войдете в сад, товарищ Сталин, где курчава зелень и густа. И сорвете ягоду устало. Ведь давно не ели вы с куста”.

Вечером мы пришли в гостиницу “Сакартвело”. И, несмотря на поздний час, он захотел побывать на улице Чавчавадзе. “Пойдем, покажешь дом, где живет вдова Тициана Табидзе. Ее ведь, кажется, Ниной Александровной зовут? Не каждому поэту Бог дает такую подругу…” Из сегодняшнего дня отвечаю ему: конечно, не каждому, но тебя Господь, к счастью, не обошел Своей милостью, дав тебе Марианну: благодаря ведь и ей твоя “несбыточная сирень” ни на миг не увядает. А тогда он долго вглядывался в темные окна табидзевского дома, читал без запинки стихи Тициана в пастернаковском переводе, опершись на платан, который возникнет в его строчках спустя много лет в стихотворении “Тбилиси! Туманная рань!..”.

А потом мы были вдвоем в Доме творчества в Квишхети высоко в горах. Ночами в открытое окно к нам на огонечек безабажурной лампочки летели мотыльки, свиристели цикады, а он переводил стихи Реваза Маргиани, не смыкал глаз, пока стрекотухи не смолкали, “зажав в кулачке рассветной росинки монету”. Воспевший мтацминдские сосны, он действительно был здесь не чужаком и имел право сказать: “Порадуюсь, что я не посторонний”. А иначе и не вышла бы в издательстве “Мерани” его книга “Я тебе изумляюсь, Тбилиси”.

Соколов, приезжая сюда, был и молод, и счастлив. А каким был тот март, когда Володя вместе с Марианной жили в Тбилиси на улице Камо, 2, улице прямо-таки фешенебельной, изящной, расположенной на берегу Куры! Ладо Сулаберидзе и Реваз Маргиани звонили чуть свет и вскоре приезжали к ним. Появлялась и Нина, жена Резо, русская по национальности, но говорившая по-русски с трогательным акцентом. К друзьям нередко присоединялся Отар Нодия, возглавлявший главную редакционную коллегию по художественному переводу и литературным взаимосвязям при Союзе писателей Грузии. Ладо просил Володю: прочти, мол, “как мы ведем высокие беседы, с грузинской речью русскую смешав”.

Соколов был непоседой, его постоянно тянуло сюда, чтобы “жить в горах легко и гордо”, а отсюда – домой, туда, “где, испытанье выдержав на ветхость, желтеет каждый болдинский листок, как библиографическая редкость”, чтобы писать о том, как “дул ветер в феврале в Тбилиси, гремя железом листовым. Гремели форточки. И листья, гремя, неслись по мостовым”. Эти листья стали прообразом грядущих потерь. Однажды весной после звонка Нины Маргиани пришлось лететь для прощания с Резо, певцом родного села Мулахи и каменных хребтов Ушбы. Может быть, в те мгновения у Соколова и возникло понимание самого главного: “У меня осталось только Божье время, своего – на что попало – больше нет”. Оплакав Резо, они с Марианной сходили на могилу поэта Леонида Темина, который умер в Тбилиси в день своего пятидесятилетия (он бежал из Москвы, от своего юбилея).

К Соколову потянулись молодые стихотворцы – Манана Читишвили, Гиги Сулакаури, Омар Турманаули, Бадри Гугашвили, а вместе с ними вернулось ощущение избытка жизни. И, возблагодарив судьбу, он с жадностью взялся за переводы (к сожалению, они до сих пор не опубликованы). Здесь можно было бы и поставить точку. Но я опять возвращаюсь мысленно к тому вечеру, когда мы вошли с Володей в номер гостиницы “Сакартвело” и в глаза нам сразу бросилось строгое предупреждение под выключателем: “Гасите после себя свет!” “Вот глупость! – сказал он. – Нельзя этого делать”. Он остался верен себе до конца. Он не выключил после себя свет.

Владимир МОЩЕНКО

 

ЕГО ТЕТРАДЬ

Девочка вышла на середину класса и начала читать: “У меня есть тетрадка одна. Там грядущие зреют напасти. Там каракули, там письмена. Но хоть лаврами путь разукрасьте, хоть наметьте любви юбилей, я туда убегу без оглядки, в тот рассвет, что синей и белей ученической чистой тетрадки”. Весной 2002 года в бывшей средней школе № 170 г. Москвы (сейчас она носит номер 1278) мы вспоминали поэта Владимира Соколова, который учился здесь в 1945 – 1947 годах. В 1947 году, когда мы получали аттестаты зрелости, в 10-м “Б” было 19 человек. Спустя полвека осталось меньше половины.

Итак, 170-я мужская средняя школа Москвы. Владимир Соколов появился в 8-м “Б” осенью 1944 года. Одет был, как и большинство из нас, скромно. Сидел в среднем ряду, подальше от учителей. Там было удобнее писать стихи. Желание стать поэтом Владимир не держал в секрете. Литинститут находился недалеко, на Тверском бульваре. Оставалось получить аттестат зрелости и попытаться туда поступить. Но это было непросто.

Преподаватель математики Василий Васильевич Суздалев, выпускник Сорбонны, среди учеников искал тех, кто проявлял способности к точным наукам, и задавал нам заковыристые задачки. Володя с математикой был не в ладах.

– Ну что, Владимир? – заключал Василий Васильевич, когда Соколов затруднялся с решением. – Как говорил ваш коллега, науки нам сокращают жизнь?

Тут с Соколовым происходила метаморфоза. Ведь Василий Васильевич кидал камушки в его профессиональный огород, а там он был силен.

– Не совсем так, Василий Васильевич. У Пушкина сказано: науки нам сокращают опыты быстротекущей жизни.

Александр КАРЗАНОВГуманитарный уклон нашего поэта оказывался неожиданно полезным в смежных областях. На уроках истории выпускник другого зарубежного университета – Варшавского, Сергей Михайлович Архангельский приводил класс в замешательство вопросами о том, во главе какого союза стоял Ленин и что возглавлял Плеханов. “Володя, придумай запоминаловку!” Володя морщил высокий лоб и, откинув волнистую шевелюру, изрекал: “Над разлагающимся трупом самодержавного кита стоит плехановская группа “Освобождение труда”.

Подсказку мы с ходу запомнили. Достаточно было восстановить в уме Володин опус, и методом исключения можно было определить, кто чей руководитель.

На уроках литературы Владимир был в своей стихии. Их вела миниатюрная Лидия Герасимовна Бронштейн, прозванная “килькой”, человек строгий, но добрейший и проницательный.

К Соколову она относилась особо. Как-то во время “десятиминутки” сказала: “А сейчас я прочитаю сочинение вашего товарища. Попрошу только сказать, сколько страниц оно занимает”.

Сочинение было посвящено Пушкину. Оно здорово отличалось от наших беспомощных опытов, где “образы” должны были обязательно что-то “воплощать” или “выражать”. Сочинение казалось настолько содержательным, что мы называли кто 10, а кто и 15 страниц в ответ на вопрос о его объеме.

На самом деле сочинение одноклассника уложилось в четыре страницы. Они были заполнены знакомым каллиграфическим почерком.

– Вот что значит знать предмет и любить поэзию. Да, это написал Володя Соколов.

Позже по Московскому радио я слышал выступление Владимира Соколова, посвященное Лидии Герасимовне и ее урокам. Из него узнал, что за педагогическую деятельность она была награждена орденом Ленина, редкой среди учителей наградой.

А вот с немецким языком Соколов имел трудности. Наша “немка” Лидия Петровна (она действительно была немкой по происхождению) искренне расстраивалась по поводу его неуспехов. Я предложил Володе принять участие в создании “внеклассного” альбома, посвященного Генриху Гейне, любимцу Лидии Петровны, и предложил переложить на стихи отрывок из “Поездки по Гарцу”. В. Соколов преобразил прозу Гейне в поэзию. Колокольчики пасущихся коров перекликались у него с колокольным звоном затерянных в горах церквей. Результатом была удовлетворительная оценка в четверти и своего рода дебют в области перевода.

Переменным успехом отличалась борьба Володи с Верой Георгиевной. Она являлась нашей классной руководительницей, была мастером спорта по бегу, отличалась красивой фигурой. Соколову доставалось за писание на ее уроках физики стихов в упомянутой тетрадке. Однажды Вера Георгиевна ее реквизировала, вернув после обещания Володи не писать стихи на уроках.

Как-то Вера Георгиевна увидела, что Володя вновь что-то пишет, причем в четыре строки, как стихи. Соколов отрицал свой грех. Но Соколов перехитрил преподавательницу. Он и в самом деле записывал урок, но как бы в форме четверостиший. Рассказывая об этом, я отыскал в Володиной тетради это место розыгрыша пятидесятилетней давности.

Соколову важно было просто выдержать экзамены. В помощь подключилась группа “образцовых советских людей”. Так мы именовали наших лучших учеников, причем без иронии. Они занимались вместе, ходили на концерты, занимались спортом, считая всестороннее развитие идеалом человека. Их советы, безусловно, были полезными.

Ведь их давали Игорь Каверзнев, будущий создатель ракет, и любимец класса Иван Востриков, будущий академик, создатель космических кораблей. Соколов достойно сдал экзамены. А сочинение Володя написал блестяще. Свои переживания он выразил полушутливой строкой: “А на груди его светился залитый кровью аттестат”.

В знак окончания школы Соколов и вручил нам с Феликсом, его почитателям, тетрадь “особого назначения”. Вручил, поскольку мы догадывались, какой поэт вырастает на соседней парте.

После школы мы рассеялись по вузам, а затем редакциям, “ящикам”, обзавелись семьями. Геннадий Яркевич, главный организатор наших встреч, горячий поклонник таланта В. Соколова, стал преподавать историю в одной из московских школ, получил звание заслуженного учителя. Михаил Орлов вышел в дипломаты. Феликс Козловский стал ведущим почвоведом страны и известным ученым.

При всем этом школа оставалась для нас отправным пунктом, чем-то незыблемым и родным. Десять, двадцать и тридцать лет спустя мы собирались всем классом вместе с преподавателями. Владимир Соколов приходил на встречи, если позволяло здоровье. Это не было простой данью обычаю.

Вот что он писал в предисловии к последней книге: “Недавно я перечитал свои тетради с первыми стихами и поразился тому, что там уже было почти все, о чем я буду писать в дальнейшем. И московские улицы и переулки, и первые и последние дни войны, и эвакуация, и острое чувство родины, и Ленинград осенью 1944-го, и снега, и дожди, и мечты, и любовь, и природа... И все это на одной волне лиризма, без разделения “это для себя”, “это для всех” – все для души”.

Был конец войны, и нас охватывало чувство необычайного подъема. Нет, это не было казенным оптимизмом. Цена за победу была заплачена самая высокая. Родные и близкие люди уходили на фронт, многие погибли. У многих, в том числе и у Володи, Феликса, других, была боль за близких, которые перед войной попали под репрессии. Но, побеждая гитлеризм, люди открывали в себе ценности, которые дорогого стоили, обретали новое достоинство, которое уже никто, казалось, не мог отнять.

Нам предстояли разные пути, но это мироощущение было, пожалуй, общим. Я бы назвал его весенним, хотя у того же Соколова в стихах есть и осень, грусть и дожди. Собственно, с дождей и началось наше с Феликсом знакомство с Володиными стихами осенью 1944 года. Текст, который мы увидели в его тетради, звучал, как строки Есенина:

Мне сегодня, милая, тоскливо.
Я сегодня видел у пруда,
Как у старой, облетевшей ивы
С голых веток капала вода.

Уберечь от ветра ледяного
Захотелось иву, обласкать.
В этот вечер налетела снова
На меня осенняя тоска.

У Володи юношеские мечтания обретали форму, где предчувствие радости соединялось с грустью. К весне его муза становилась более мажорной:

Повсюду звончатые трели.
Сырые ветки у окна.
Сегодня первое апреля.
Весна! Весна! Пришла весна!

Печаль, угрюмая тоска ль ты,
Уйди. Веселие душе.
Бегут ручьи, и на асфальте
Зеркалят лужицы уже.

Бурлите, мчитесь вдоль панелей,
Потоки, бурны и шумны!
Сегодня
Первое
Апреля
Моей
Семнадцатой
Весны!

(Апрель 1945 г.)

Мы выпускали тогда “Школьную правду”, а у себя в классе вывешивали стенную газету. В ней появились первые Володины стихи задолго до публикаций в газетах.

Соколов писал: “Я принадлежу к тем людям, чей характер начал формироваться в годы войны, когда “свое” было “общим”, а “общее” – “своим”. Поэтому чувство долга у меня, у нас распространялось и распространяется и на общественное, и на интимное в равной мере”.

Поэты и критики спорили, что преобладало в лиризме В. Соколова – деревня или город. Вроде бы на первом плане стоял город (лужи на асфальте с пятнами бензина), и в то же время это была природа. “Я никогда не отделял деревни от города, – замечал Владимир. – И если стихи мои большей частью городские, то это оттого, что так уже судьба сложилась. Надо прежде всего быть поэтом”.

Приведу еще один текст, записанный в тетради рукой Феликса Козловского. Датирован он октябрем 1946 года.

Был сад осенний пуст и одинок.
Чернели ветви галочьими гнездами.
И ветер выл, наверно, сбившись с ног,
то там, то здесь,
то где-нибудь под звездами.
Глядели окна желтые во тьму,
как этот ветер на свободе бесится.
И был печален лик седого месяца.
Он там один. Не сладко одному.
И я вполне сочувствовал ему.

Концовка типично соколовская, с неизменной иронической ноткой… Позже, когда к нему пришли и любовь, половодье чувств, лира его зазвучала в полном диапазоне, он порой сам обуздывал себя, добавляя долю юмора в кипение страстей. Запомнилась строка : “и кто-то третий, шел между нами, говоря”. Многозначительная, ревнивая запятая!

Общение с Соколовым продолжалось и после школы. У Володи стали появляться, уже не в стенной печати, публикации. Он готовил к печати сборник. Его раздел “Гудки паровозов” попросил показать моему отцу, писателю. Отец стихи прочитал и оставил на черновике пометки – “хор.” и “оч. хор.”. С некоторым удивлением он произнес: “Зрелый поэт”. Многие из тех стихов вошли в книгу “Утро в пути”. Вошло туда и удивительное стихотворение без названия, написанное еще в 1948 году, которое хочется привести, настолько оно предопределяет поэзию Соколова:

Как я хочу, чтоб строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали – небо, крыша, ветер,
Сырых бульваров дерева.

Чтоб из распахнутой страницы,
Как из открытого окна,
Раздался свет, запели птицы,
Дохнула жизни глубина.

“Утро в пути” было выпущено в 1953 году издательством “Советский писатель”. Володина семья могла вздохнуть свободнее. Соколова стали издавать. Его известность ширилась год от года.

Мы встречались нечасто. Я работал на радио, в редакции вещания на Италию. В один из заходов я увидел у Володи высокого энергичного парня.. “Евтушенко, – представился он. – Ты читал мою поэму “Станция Зима”? Нет? Не может быть!” Но я и в самом деле тогда не читал его поэму. Володя во время нашего знакомства едва заметно улыбался.

Потом я сам увлекся поэзией. Признался Соколову, что пишу стихи. Он отозвался суховато: “А зачем тебе это нужно?”

Помню, Соколов и Евтушенко разбирали стихи одного быстро возвысившегося коллеги. Разбирали строчка за строчкой, сравнивая его темы с тем, что звучало у других поэтов: Плещеева, Боратынского, Языкова. Я поражался их знаниям и лучше понимал, почему Володя резковато обошелся со мной.

Соколов вырастал постепенно. То, что могло показаться камерным, “тихим”, с годами звучало все значительнее на фоне поэтов, талант которых шел на спад. Диапазон лирики Соколова ширился и креп. Жизнь, увлечения, разочарования, драмы врывались в его стихи.

Стало, правда, сдавать здоровье, Володя после семейных потрясений стал пить. Впрочем, слава Богу, это не сказалось на его таланте и уме. На одной из майских встреч Володя проникновенно вспоминал о школьных годах, учителях. А поздно вечером попросил нас с Феликсом отвезти его на квартиру в М. Астраханский переулок. Там извлек пару бутылок сухого вина и попросил не уходить, до утра беседовал с нами.

Одной из тем был Вертинский. Его талант поэта, по мнению Соколова, не был оценен по достоинству, его заслонял Вертинский – исполнитель песен. Володя попросил Феликса исполнить некоторые отрывки. Феликс обладал абсолютным слухом, но его восприятие отличалось от того, как запомнил эти песни Соколов. Володя сердился, перебивал, но сам не мог в точности воспроизвести то, что его привлекало. Он очень тонко анализировал аромат поэзии и находок Вертинского.

Меня поразило, что Соколов, будучи изрядно подшофе, нисколько не терял ясности мысли, как будто алкоголь на него не действовал. И все же обилие пустых бутылок под столом наводило на грустные мысли – как бы не спился. Судьба распорядилась иначе.

На следующей школьной встрече мы увидели его с Марианной и порадовались. С этой лучезарной женщиной в его судьбе наметился благодатный творческий и душевный подъем. Марианне адресован большой цикл поэзии Соколова. Ей посвящена последняя прижизненная книга “Стихи Марианне”.

Стихи его приобрели особую резкость, весомость. В текстах Соколова появилась История – “У нее свои прожектора”. Он не торопился обличать прошлое в угоду настоящему, понимая, что “и это пройдет”. Реакция шла дальше мимолетного протеста. Она становилась как бы завещанием новым поколениям.

Сколько горькой грусти в этом его стихотворении:

Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
Я давно уже не человек.

Последние его стихи тревожны и мудры (“и Бог даровал мне продление жизни, и стих как моленье, и грусть по отчизне”), полны беспокойства о тех, кто придет вослед:

О, когда нас не будет
Никогда, никогда –
Кто поймет, кто рассудит,
Кто помянет тогда?

На вечере его памяти я вспоминал эти строки и думал, что те, о ком беспокоился Владимир Соколов, оценят мысли и чувства Поэта, которого даровала нам судьба. Поэта, который оставил едкое и могучее Слово:

Мне страшно, что жизнь прожита,
Что смерть – это значит домой,
Что снова трясет нищета
На грязных вокзалах сумой.

Что родина – это слеза,
Что мать – это холм без креста,
Что вор, закативши глаза,
Гнусит: мир спасет красота.

А в целом... Да что говорить!
Всего мне страшнее сейчас,
Что я не могу сотворить
Из прошлого будущий час.

Это прошлое передо мной. Его частица в оставленной Соколовым “ученической чистой тетрадке”. Верится – оно войдет в будущее одной из его лучших страниц.

Лоллий ЗАМОЙСКИЙ

В Большом зале Клуба писателей Центрального Дома литераторов в понедельник, 21 апреля с.г., пройдет поэтический вечер к 75-летию со дня рождения Владимира СОКОЛОВА.

Участвуют поэты и прозаики Лариса ВАСИЛЬЕВА, Римма КАЗАКОВА, Марианна РОГОВСКАЯ, Луиза САВИНСКАЯ, Андрей ДЕМЕНТЬЕВ, Лоллий ЗАМОЙСКИЙ, Станислав ЛЕСНЕВСКИЙ, Владимир МОЩЕНКО, Анатолий ПАРПАРА, Юрий ПОЛЯКОВ, Юрий РЯШЕНЦЕВ, артисты и композиторы Наталия АРИНБАСАРОВА, Валентина АСЛАНОВА, Татьяна АМОСОВА, Виктория ФИЛАТОВА, Александр ВАСИН, Василий ЛАНОВОЙ, Юрий ЛАВРУШИН.

Ведет вечер Лев АННИНСКИЙ.
Будут показаны фрагменты из видеофильма “Однажды я назвал себя поэтом…”.
Начало – в 19 часов.

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС
ОБЩЕСТВО
МНЕНИЯ
ЛИТЕРАТУРА
ПАМЯТИ ПОЭТА
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
КНИЖНЫЙ САЛОН
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте - ПАМЯТИ ПОЭТА:

Марианна РОГОВСКАЯ-СОКОЛОВА
ВСЕ УХОДЯЩЕЕ УХОДИТ В БУДУЩЕЕ…

Лоллий ЗАМОЙСКИЙ
ЕГО ТЕТРАДЬ