На главную страницу
КНИЖНЫЙ САЛОН
№15 (5920) 16 - 22 апреля 2003 г.

РУССКАЯ ПРОЗА


ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО НАРОДНОЙ ЖИЗНИ

Петр Алешкин.
Откровение Егора Анохина:
Роман. – ООО “Издательство АСТ”, 2003. – 320 с. Беглецы: Роман.
ООО “Издательство АСТ”, 2003. – 352 с.

Первая заметная особенность прозы Петра Алешкина в полном отсутствии у его героев чувства оседлости. Даже тот, кто вроде считается деревенским жителем, сегодня – в хате, завтра – где угодно. И никого это не удивляет, прежде всего самих героев, все тех же крестьян, мужиков и женщин из народа. При этом они не претерпевают вместе с переменой образа жизни тех социально-нравственных перемен, как, скажем, герои Шукшина, попадающие из деревенского в незнакомый, часто разрушительный для них мир. У Алешкина русский человек остается русским человеком, не испытывая душевного дискомфорта, а переживая душой исключительно личные обстоятельства. Все у русского человека свершается играючись, без натуги и нытья.

И географически алешкинская проза – весь русский мир вширь и вглубь, в его естественных, в духовном опыте, пределах. Тот, что именуют “евразийским” (у Алешкина скорее “центрально-евразийским”) пространством. Древние славянские земли, Сибирь. Неизбежно проступают азиатские республики с выходом в Афганистан как эпизоды русской судьбы. Далее писатель включает Европу, Америку – везде бьется русский пульс, вдохновляется на действие русская душа. Всюду исключительно русский мир буйствует, робеет и свирепеет, ширится, врастает в среду, осваивает ее, ищет правды, любви, ищет себя.

Сюжетно проза Алешкина катастрофична, по духу — неистребимо жизнестойка, национально самодостаточна. Безвыходные обстоятельства – норма русской жизни. Произведения Алешкина — путеводитель по ним. Ядра сюжетов выстреливают из жерл катаклизмов, державных потрясений, обыденности раздольного русского мира. А героям его в них безбоязненно.

Хочу предложить спорную, может быть, версию. Выдвижение в произведениях Алешкина на первый план динамичных, кульминационных, быстро сменяющих друг друга эпизодов, острое восприятие фактов и событий в их современности даже за счет таких традиционно значимых художественных категорий, как прошлое и будущее, отказ от стилевой индивидуализации повествования и прочее указывает на заложенную в самом таланте писателя новую художественную миссию, необходимую сегодня литературе, прозе в целом. Все свойства особенного письма писателя работают на выносливость, быстрое реагирование, на выстраивание в систему способов выживания, на бросок в неведомое. То есть на задачи, встающие перед новой жизнью мира и слова о нем.

Проза Петра Алешкина – новая, вот ее определение. И может быть, скрупулезное вбирание этой прозой подробностей, дотошность как прием и другие свойства его писательского пера, которые пока еще невозможно заметить, – работа на новом творческом уровне. И все кажущиеся недостатки суть надежнейшие достоинства. Так, у него невозможно различить, как он соединяет дотошность и мгновенную быстроту в передаче событий и ощущений. Однако у него это соединено. Герой дан в движении – и при этом что с ним внутренне происходит, то зримо и извне. Он одномоментно думает и действует, чувствует и решает. Этого эффекта не достигают такие находки прозы, как, например, поток сознания. А у Алешкина практически все персонажи наделены свойством, которое можно обозначить, пожалуй, как “поток действия”.

И особенно необычен ставший художественным средством писателя “прием” (условно говоря) забывания и отбрасывания только что произошедшего-пережитого чувствами, умом. Того, что уже закрепилось в повествовании, в рассказе, вошло в цепь эпизодов-кульминаций. Связи событий и чувств осуществляются у него по невероятной логике забывания, отодвигания уже случившегося. Каждый эпизод заступает место предыдущего, “полностью” завладевает повествовательным пространством. Миг – и уже нет его, перед нами новая кульминация, заостряющая на себе наше внимание, всепоглощающая. Череда “забвений” происходит без каких-либо мостиков, переходов, пауз.

Под забыванием, понятно, подразумевается литературный прием, открытый писателем, способ авторского письма, в котором присутствует и нечто куда более значительное, влияющее – извне, сверху, из окружения – на события и судьбы. Более значительное, чем рассказанные события. Рассказчика, его руку что-то неуклонно, чудесно ведет. Роковое веление случая, судьбы? Для прозы в целом нечто очень древнее, первичное, неотвратимое. То, что делает прозу Петра Алешкина попыткой литературы вновь, как впервые, явиться в еще не бывалом, непознанном, свежеранящем бытии — влекущим пространством такого важного поля наставничества и информации в человеческой жизни, как роман. Вечно новый роман жизни.

Петр Алешкин волею биографии, таланта и судеб идет навстречу новому романному времени и пространству, надежно оснащенный всем, что дала родная земля, культура, родная литература, вобравшая и мировую. Укрепленным духовным опытом тысячелетий христианства. Особенности его прозы не на пустом месте выросли. Oни явно свидетельствуют об основательной литературной учебе писателя. Его “поток действия” учел “поток сознания”, в произведения вобраны и диалог-айсберг, опыт изображения внутреннего состояния и внешнего поведения героев, опыт словесной изобразительности. Все это было бы невозможно без усвоения писателем озарений гениев и мастеров, без мощи традиции.

Ирина ШЕВЕЛЕВА

 

И ДЕСЯТИ ТОМОВ МАЛО

Алексей Ремизов.
Собрание сочинений
в 10 томах.
Т.10. – М.: Русская книга, 2003. – 592 с.

Перелистывая том за томом собрания Ремизова, не устаешь поражаться. Все-таки – какой удивительный писатель! И какой странный! В поисках своего творчества Алексей Михайлович, кажется, шел самыми непроторенными дорогами. И будто бы даже не одной. Постоял у развилки, почитал надпись на камне: “направо пойдешь... налево пойдешь...” – и вместо того, чтобы выбрать нужный путь, сразу двинулся несколькими. Здесь и роман с автобиографической закваской (“Пруд” в четырех его столь различных редакциях), и рассказы-повести-романы “с Гоголем внутри” (“Чертик”, “Неуемный бубен”, “Крестовые сестры” и далее до “Плачужной канавы”), и обработки народных сказок (русских, кавказских, тибетских, сибирских и проч.), и театральные “действа” (с народным театром в их основе), и “оживление” сновидений (“Бедовая доля” и все-все, что последует позже), и – это уже самый “ремизовский” род литературы – сказки и предания, “восстановленные” из обрядов, поговорок и любви к древней книжности.

Русский писатель часто обращался к народному устному творчеству: Пушкин, Ершов, Жуковский, Аксаков, Толстой Лев Николаевич, Толстой Алексей Николаевич... – перечень может длиться и длиться. “Посолонь”, в которой Ремизов показал свое “тайное тайных”, тоже “сказки”. Но как диковинна эта книга, как не похожа на другие литературные “обработки”! Необычен уже состав “Посолони”, где перемежаются сказки сюжетные, сказки-рассказы, сказки-стихи (подобные колыбельным или причитаниям) и сказки-описания. Этих в книге всего более. Намеренная бессюжетность – одна из самых “принципиальных” сторон творчества Ремизова. Он и сказками призван не “развлекать”, но воскрешать мир архаического сознания. Отсюда и авторский комментарий. Из него вычитывается не только смысл названия книги (движение “по солнцу”) и ее “календарная” композиция, но и мифологическая праоснова этих крошечных словесных шедевров с их обрядовым “вращением”, “хороводом”.

“Ремизов ничего не придумывает. Его сказочный талант в том, что он подслушивает молчаливую жизнь вещей и явлений и разоблачает внутреннюю сущность, древний сон каждой вещи”, – уловил когда-то Максимилиан Волошин. То же он мог бы сказать и о других подобных созданиях Ремизова. Книга сказок, притч, преданий, легенд – и завершающий авторский комментарий. Таковы и “Лимонарь”, и “Трава-мурава”, и “Николины притчи”, и “Бесноватые”, и “Мелюзина”, и еще, и еще тома на два – целая литература внутри творчества Ремизова. И как странен путь их автора даже здесь, в этих пересказах (если вообще это можно назвать “пересказами”).

Собиратель бродит по деревням, записывает, старается запечатлеть особенности речи каждого сказителя. Издавая сборник (вспомним трехтомник Афанасьева), дает разные варианты сказки. Писатель, взявшийся за пересказ (вспомним обработки А.Н. Толстого), обращается к этим записям, сличает их, выбирает лучший вариант, дополняет его эпизодами из других списков, все “воссоединяет”, дает литературную, т.е. письменную версию устной сказки. Ремизов идет словно между двух путей. Его язык близок к устной речи, фраза звучит так, что за нею отчетливо прорисован жест рассказчика, его лицо. Ремизов, несомненно, сказитель. Но он сам часто вырастает из ранее данных учеными списков. Да и комментарии его заставляют и здесь задавать вопросы.

“При воссоздании народного мифа, – это Ремизов говорит о себе, – когда материалом может стать потерявшее всякий смысл, но все еще обращающееся в народе, просто-напросто, какое-нибудь одно имя — “Кострома”, “Калечина-Малечина”, “Спорыш”, “Мара-Марена”, “Летавица” или какой-нибудь обычай вроде “Девятой пятницы”, “Троецыпленницы”, — все сводится к разнообразному сопоставлению известных, связанных с данным именем или обычаем фактов и к сравнительному изучению сходных у других народов, чтобы в конце концов проникнуть от бессмысленного и загадочного в имени или обычае к его душе и жизни, которую и требуется изобразить”.

Он сам “поделил” писателей на “глазатых” и на “ушатых”, причислив себя к последним. Он шел не от зрительных впечатлений (при его ранней близорукости это было так естественно), но от слышимого слова: “Работа ведется со стороны с какого-то голоса, который говорит: это – так, а это – не так”. Не он произносит слова, но слово само “говорит” в нем, прежде чем ложится на бумагу. Его жизнь – в звуке, а не в зримых формах. Потому столь не важен сюжет (то, что произошло от способности видеть, наблюдать) и потому столь важен характер, который может быть сведен до одного имени, будь то мифический “коловертыш” или “реалистический” Стратилатов из “Неуемного бубна”. И даже когда Ремизов всего ближе подходит к автобиографии, как в книге “Подстриженными глазами”, слово, его звук все равно стоит на первом месте, а события – это нечто побочное, то, что подвернулось. Не случайно у него так много “о себе”, даже когда пишет “о других”, будь то “Взвихренная Русь”, “Пруд”, “Кукха”, “Учитель музыки” или “Иверень” и “Петербургский буерак”. И не случайно сюжетная сторона этих “вспоминательных” произведений ослаблена, будто любой случай даже из собственной жизни не часть “содержания”, но лишь повод для произнесения еще одного волшебного слова. Жил в Москве, Усть-Сысольске, Киеве, Берлине, Париже. Но на самом-то деле – в слове, а Россия, Германия, Франция становились лишь той “случайной материей”, из которой слово Ремизова лепит свою реальность. Свою жизнь писатель тоже “исследует”, и все на тот же “алхимический” лад, пытаясь дорыться и здесь до философского камня.

Как разнообразны были творческие пути писателей ХХ века. Сколько нужно было мужества, чтобы сначала чувствовать грядущую катастрофу, а позже – пытаться “преодолеть” ее в своей душе. Блок глядел в “страшный мир” безбоязненно, готовый принять “возмездие”. Бунин нашел свое слово в остром чувстве вечности, которое живет в каждом мгновении нашей жизни. Ремизова спасал его страх. Он бежал от современности в книги, в живую речь, в свою “Кукушкину комнату”, к “коловертышам” и “чудоморам”, висевшим на любовно изготовленной “паутинке”. Он скрывался в прежних веках, читал “древность” и “наборматывал” свои сочинения медленно, как летописец, вырисовывая каждую буковку. Когда родилась – из беглых дневников “смутного времени” – “Взвихренная Русь”, разные “пути” Ремизова сошлись в одном сочинении: и документальная повесть, и “личная летопись”, и сны, и “легенды”, и “маленький человек”, ставший писателем Ремизовым. После этого жанрового “узла” можно было снова “разойтись” по разным путям. И он будет писать снова и “автобиографическое”, и “народное”, и “легендарное”...

Как и следовало ожидать, разношерстный, пестрый Ремизов не уместился в десятитомник. Стоит пожалеть, что так и не увидела свет четвертая редакция “Пруда” (а третья появилась “в очередной раз”). Не уместилась книга “Павлиньим пером”. За скобками оказалась и чудесная повесть “По карнизам”. Впрочем, и здесь можно тоже известись в перечислениях. А можно и умиротворенно вздохнуть: русская литература знает еще одного писателя, творчество которого по-прежнему остается неисчерпаемым.

Сергей ФЕДЯКИН

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС
ОБЩЕСТВО
МНЕНИЯ
ЛИТЕРАТУРА
ПАМЯТИ ПОЭТА
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
КНИЖНЫЙ САЛОН
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе КНИЖНЫЙ САЛОН:
Александр БОБРОВ
ЧИТАТЬ, ВИДЕТЬ, СЛЫШАТЬ!

Иван ПАНКЕЕВ
ИДЕАЛЬНЫЙ ПРОФЕССОР

ЗАЯВЛЕНИЕ РОССИЙСКОГО КНИЖНОГО СОЮЗА

РУССКАЯ ПРОЗА

Сергей ФЕДЯКИН
И ДЕСЯТИ ТОМОВ МАЛО
Станислав ЛЕСНЕВСКИЙ
ДИКТУЕТ ЧУВСТВО
Надежда ГОРЛОВА
НЕОБВЕТШАЛАЯ ДУША