На главную страницу
ОБЩЕСТВО
№ 17 - 18 (5832) 25 апреля - 1 мая 2001 г.

ЗНАМЯ № 5

Николай ЯМСКОЙ

Вистории с заключительным аккордом Великой Отечественной – штурмом рейхстага и водружением Знамени Победы – сокрушительно ломающей судьбы людей неправды оказалось более чем достаточно.

Началась она с самого Знамени Победы, с его высоко поднятого над действительностью статуса. Что мне стало совершенно ясно после беседы с весьма осведомленным в этом вопросе специалистом, бывшим фронтовиком-артиллеристом, а теперь – полковником в отставке, старшим научным сотрудником Центрального музея Вооруженных Сил Аркадием Николаевичем Дементьевым.

Вот главное из его рассказа:

“Первое упоминание о Знамени Победы прозвучало 6 ноября 1944 года в докладе И. Сталина на торжественном заседании Моссовета. Подводя итоги боевых операций близившегося к концу года, Верховный Главнокомандующий призвал советских воинов “...добить фашистского зверя в его собственном логове и водрузить над Берлином Знамя Победы”.

Вопрос о том, каким оно, собственно, должно быть и где его следует водружать, практически решался 9 апреля 1945 года на совещании руководящих политработников 1-го Белорусского фронта, войска которого брали Берлин. Посоветовались с Г.К. Жуковым, получили указание из Москвы, после чего, взяв за основу государственный флаг, во всех дивизиях начали готовить знамена Победы. Девять таких знамен (по количеству дивизий) были изготовлены в 3-й Ударной армии.

Так получилось, что на острие штурма рейхстага оказались части 150-й Идрицкой стрелковой дивизии под командованием генерал-майора В. Шатилова. А в этой дивизии находилось знамя № 5, которое и водружали Егоров и Кантария.

Но были и другие знамена, изготовленные непосредственно в частях и подразделениях, штурмовавших рейхстаг. Не только несшие их солдаты, но и отдававшие им приказ командиры зачастую ничего не ведали о знаменах Военного совета армии, находящихся где-то в дивизионных штабах. Они были уверены – и так говорили солдатам, – что стяг, который будет водружен первым, будет именоваться Знаменем Победы.

Поэтому каждый бегущий в атаку со знаменем верил: будет первым – тогда и флаг его станет главным...”

Много еще чего интересного поведал мне уважаемый Аркадий Николаевич. Но и из уже процитированного видно: командование изначально распорядилось Знаменем Победы таким образом, что в дальнейшем это не могло не породить великую путаницу, лавину фальсификаций и море обманутых солдатских надежд.

 

БЛЕСК ОПИСАНИЙ И ПРОЗА ЦИФР

Наш брат литератор, а также некоторые мемуаристы тоже сильно удружили истории и потомкам. Вот уже более полувека претендующая на документальность проза потчует нас художественными описаниями штурма фашистского логова. В ней фигурируют “десятки тысяч воинов, с нетерпением ожидающих приказ о начале штурма”; “жерла сотен орудий, направленных на рейхстаг” или даже “бьющих прямой наводкой”; “бросающиеся на броню наших танков молодые фанатики из гитлерюгенд”.

На самом деле, если заглянуть в 5-й том шеститомной “Истории Великой Отечественной войны”, в артподготовке решающего штурма рейхстага принимало участие около 89 единиц орудий, работавших в основном с закрытых позиций. Бить прямой наводкой могла лишь незначительная их часть – несколько “сорокапяток” и десяток реактивных снарядов М-31, затащенных солдатами на руках на 1-й и 2-й этажи министерства внутренних дел (“дом Гиммлера”).

Ни наших танков, ни самоходок перед рейхстагом не было. Зато противник бил с закрытых позиций и насквозь простреливал Королевскую площадь огнем своих зениток, установленных на поражение наземных целей.

И еще. Площадь пересекало танконедоступное препятствие – сооруженная открытым способом и затопленная противником трасса метро. Два наших танка, появившиеся у Королевской площади 30 апреля, до “канала” даже не дошли.

Один из них был тут же подбит фауст-снарядом. Другой еще утром в десяти метрах от швейцарского посольства продавил собственным весом перекрытие какого-то подземного сооружения и вместе с экипажем рухнул в пучину.

 

БАТАЛЬОНЫ ПРОСЯТ ОГНЯ

Из-за непомерной писательской любви к масштабным батальным сценам в общественном сознании как-то стерся факт, что в первом эшелоне рейхстаг штурмовали не две дивизии (150-я и 171-я) и даже не их полки (756-й,

674-й и 380-й), а представлявшие их и оказавшиеся на острие атаки три спешно доукомплектованных батальона.

После упорных, сутками идущих уличных боев части были сильно обескровлены. Наименьшие потери были у артиллеристов. Вот почему, когда решили усилить атаку двумя самостоятельными подразделениями – штурмовыми группами, их сформировали по добровольческому принципу в основном из артиллеристов-разведчиков.

Рота И. Съянова, поступившая в распоряжение капитана С. Неустроева, ближе к вечеру 30 апреля тоже собиралась “с бору по сосенке” – в основном из выписавшихся из госпиталей и освобожденных из фашистских концлагерей солдат. Это пополнение довело численность неустроевского батальона до штатного состава.

К утру 30 апреля, когда был закончен бой за прикрывавшие рейхстаг здания швейцарского посольства и “дом Гиммлера”, диспозиция была следующей.

В центре, по направлению от “дома Гиммлера”, действовали “шатиловцы”: батальоны С. Неустроева и В. Давыдова. На стыке между ними нацелилась на логово врага штурмовая группа капитана В. Макова. Несколько левее расположился батальон из другой дивизии 3-й Ударной армии – 171-й. В порядках этого батальона, которым командовал старший лейтенант Н. Самсонов, находилась еще одна штурмовая группа – майора М. Бондаря.

Итак, три батальона и две штурмовые группы; отсутствие танков; и не “сотни”, а менее сотни артиллерийских стволов. Понятно, почему попытка наших солдат захватить рейхстаг с ходу закончилась неудачей.

Ничего не дали и последующие дневные атаки...

 

КАК ЖУКОВ СЕБЯ РЕДАКТИРОВАЛ

И вдруг – чудо! В середине дня в штаб фронта поступает сообщение от командующего 3-й Ударной армии: рейхстаг взят. Вот как описывает это маршал Жуков в первом издании своей книги “Воспоминания и размышления” четверть века спустя:

“За этим исторически важным событием лично наблюдал командарм В.И. Кузнецов, который держал непрерывную связь.

Около 15 часов 30 апреля он позвонил мне на командный пункт и радостно сообщил:

– На рейхстаге – Красное знамя! Ура, товарищ маршал!”

Доклад о взятии, молниеносно проскочив по команде, долетел до Москвы. Оттуда поступило поздравление от И. Сталина.

Военный совет 1-го Белорусского фронта без промедления издал поздравительный приказ № 06. В нем отмечалось: “Войска 3-й Ударной армии генерал-полковника Кузнецова... заняли здание рейхстага и сегодня, 30 апреля 1945 года в 14 часов 25 минут подняли на нем советский флаг. В боях за район и главное здание рейхстага отличился 79-й стрелковый корпус генерал-майора Переверткина, его 171-я стр. дивизия полковника Негоды и 150-я стр. дивизия генерал-майора Шатилова”.

А между тем на Королевской площади перед рейхстагом происходило такое, что потом, уже в последующих изданиях книги, заставило Жукова сдвинуть время водружения знамени и радостного доклада командарма 3-й Ударной аж на семь часов!

 

“РЕЙХСТАГ ВЗЯТ. ПОДГОТОВЬТЕСЬ К ШТУРМУ!”

Неприятная и, видно, не сразу открывшаяся Жукову правда заключалась в том, что в 14.25 (и здесь, и дальше время местное) ни одного советского солдата в рейхстаге не было. Штурмовые подразделения, не поднимая головы, лежали под плотным огнем противника.

Как такое могло случиться – давно известно пытливым военным историкам. Сложнее с информированностью широкой общественности...

Вот как объясняет происшедшее в своих воспоминаниях командир 756-го полка (в его составе действовал батальон Неустроева) Ф. Зинченко: “Всему виной поспешные, непроверенные донесения. Бойцы подразделений, залегших перед рейхстагом, несколько раз подымались в атаку, пробивались вперед в одиночку и группами. Кому-то из командиров и могло показаться, что его бойцы если не достигли, то вот-вот достигнут заветной цели... Ведь всем так хотелось быть первыми!..”.

Судя по всему – и по-человечески это понятно, – одним из первых, кому не просто “очень хотелось”, но и “показалось”, был сам Ф. Зинченко. Потом это желание, к сожалению, приобрело характер эпидемии, которая охватила командование и более высокого уровня.

Самые негативные и далеко идущие последствия имело, конечно, донесение командарма 150-й дивизии В. Шатилова в штаб

79-го корпуса, переданное им сначала по телефону, а потом продублированное письменно. Вот первая фраза из этого документа: “Доношу в 14.25 30.4.45, сломив сопротивление противника в кварталах северо-западнее здания рейхстага 1/756 СП и 1/674 СП штурмом овладели зданием рейхстага и водрузили на южной его части красное знамя...”.

Многое объясняет другой эпизод в воспоминаниях Зинченко, связанный со звонком Шатилова в 15.00:

Шатилов:

“– Почему не докладываете, что ваши люди уже в рейхстаге?

– Ни наших, ни людей других полков в рейхстаге пока нет, – отвечаю я ему. – Батальоны лежат в 150 метрах от него.

– Как так нет? Генерал Переверткин (командир 79-го корпуса. – Н.Я.) сообщил мне, что 380-й стрелковый полк ворвался в рейхстаг еще в 14.20, и обвинил меня в том, что мы слишком долго топчемся перед ним, вместо того чтобы очищать здание”.

Далее Зинченко объясняет генералу реальную обстановку и просит поддержки огнем.

И тут – цитирую текст – следует вопрос Шатилова:

“– А если там действительно наши люди?

– Их там нет, товарищ генерал.

– Хорошо, 15-минутный артналет разрешаю. Начало в 18.15. Подготовьтесь к штурму”.

Однако и после артподготовки в 18.15 ожидаемых результатов не последовало. Огнем из всех имеющихся средств враг был загнан в рейхстаг. Но подступиться к себе по-прежнему не давал.

А приказ № 06 уже в частях зачитывали. В том числе и на переднем краю, в батальонах дивизии В. Шатилова. Там на солдат этот приказ произвел обескураживающее впечатление.

 

“...А ДО СМЕРТИ – ЧЕТЫРЕ ШАГА”

Ближе к вечеру радостную весть о взятии рейхстага обнародовало московское радио. Иновещание тут же разнесло ее по всему миру.

В Берлине же становилось все очевиднее: реальный шанс ворваться в рейхстаг у наших солдат появится только с наступлением темноты.

И тут роль первой скрипки должны были сыграть добровольцы-разведчики 136-й Армейской пушечной артиллерии Ржецкой краснознаменной бригады (АПарб), собранные, в частности, в штурмовой группе капитана В. Макова. Многие из них имели большой боевой опыт, умело действовали в нестандартных ситуациях, были хорошо вооружены, удобно одеты и имели рацию для связи с командованием.

Еще днем с огромным риском для жизни боец группы старший сержант Г. Загитов ухитрился подобраться к “каналу” и разведать место, где над водой выступали большая труба и некая конструкция из двутавровых балок и стальных швеллеров. По ним в случае необходимости можно было перебраться через водную преграду.

В результате, когда в 22.00 после получасовой артподготовки батальоны под покровом темноты пошли в атаку, бойцы группы капитана В. Макова уже точно знали, куда двигаться. Первой “канал” перемахнула дружная четверка разведчиков: уже упомянутый вездесущий Гия Загитов, старшие сержанты Александр Лисименко, Алексей Бобров и сержант Михаил Минин. Последний исполнял еще и роль знаменосца. Под кожаной курткой он нес два свернутых полотнища: флаг, врученный в родной артбригаде, и знамя, которое – вместе с приказом водрузить его над рейхстагом – группа получила от начальника политотдела 79-го корпуса полковника И. Крылова. Кроме знамен, Минин, как и трое его друзей, нес в правом нагрудном кармане гимнастерки последний патрон и посмертную записку своим родным и близким. Зная, на что идет, каждый, не сговариваясь, написал ее еще на корпусном КП перед построением. И условились, что оставшийся в живых переправит записки родным погибших.

 

“МЫ РВЕМСЯ К ВЕРШИНЕ, НИ ШАГУ НАЗАД!”

Но им удалось обмануть смерть.

В начале одиннадцатого ночи группа В. Макова вместе с другими подразделениями достигла главного (парадного) входа на западной стороне рейхстага. Центральная двустворчатая дверь оказалась заперта. Решение раньше других нашел Г. Загитов. Приметил где-то бревно, подтащил его вместе с А. Лисименко к двери и на подхвате с другими бойцами принялся ее таранить. Он же, Гия Загитов, вместе с бревном первым и влетел в погруженный в кромешную тьму рейхстаг...

Пока ребята долбили дверь, Михаил Минин с помощью А. Боброва и используя подручные средства заколотил в расщелину стены у главного выхода одно из двух имеющихся у него знамен. Тут же несколько знамен приладили и другие подоспевшие участники штурма.

Загнанный артподготовкой в глубокие подвалы противник в темноте замешкался с выходом наверх, и передовой отряд, а затем и основные наши силы сравнительно легко и почти без потерь ворвались в здание. Воспользовавшись этим, по приказу В. Макова часть штурмовой группы – все те же Г. Загитов, А. Лисименко, А. Бобров и М. Минин – со знаменем бросились наверх. Сам Маков и бойцы батальона со своим комбатом С. Неустроевым остались “расчищать” первый этаж.

Далее позволю себе привести в сокращенном виде рассказ единственного оставшегося на сегодняшний день участника этой замечательной “четверки” – Михаила Петровича Минина:

“Впереди бежал Гия Загитов, который предусмотрительно захватил с собой фонарик. Им-то он и освещал путь по полуразрушенной лестнице. Все выходящие на нее коридоры мы забрасывали гранатами и прочесывали автоматными очередями...

Перед самым чердаком я на ходу запасся “древком”, сорвав со стены полутораметровую тонкостенную трубку.

Достигнув просторного чердака, мы столкнулись с проблемой: как выбраться на крышу. И снова выручил Г. Загитов, высветив фонариком грузовую лебедку и две массивные, уходящие куда-то наверх цепи. По звеньям этой цепи через слуховое окно мы выбрались на крышу над западным фронтоном здания. И здесь у еле различимой в темноте башни Загитов и я стали прикреплять Красное знамя. Вдруг на фоне огненного зарева от разорвавшегося на крыше снаряда Лисименко заметил наш дневной ориентир – скульптурную группу: бронзового коня и огромную фигуру женщины в короне. Сразу же решили, что лучше установить знамя там.

Ребята подсадили меня на круп вздрагивающего от разрывов снарядов и мин коня, и я закрепил знамя в короне бронзовой великанши...

Засекли время. Было 22 часа 40 минут по местному времени”.

В Москве уже наступил новый день.

 

ГОНКА ЗА ЛИДЕРОМ: ВЕДУЩИЕ И ВЕДОМЫЕ

О выполнении боевого задания побывавший на крыше В. Маков, спустившись вниз, сразу же доложил по рации командиру 79-го корпуса генерал-майору С. Переверткину.

– Товарищ генерал! – радостно прокричал он в трубку. – Мои парни первые водрузили Красное знамя на верху рейхстага в корону какой-то голой бляди!

Схватки внутри здания продолжались, и “четверка” несколько раз участвовала в отражении контратак фашистов. Получил тяжелое ранение Загитов. Пуля, как потом установили пораженные врачи, прошла навылет в одном сантиметре от сердца, пробив партбилет и колодочку медали “За отвагу”. Получив первую медицинскую помощь от Саши Лисименко, Загитов отказался идти в санчасть, остался с ребятами и во время редких затиший трижды поднимался на крышу для охраны водруженного знамени...

Во время одного из таких затиший, а именно в 12 часов ночи (или, как отмечено в журнале боевых действий 380-го полка, в два часа по московскому времени), в рейхстаг вступили батальон старшего лейтенанта К. Самсонова и приданная ему штурмовая группа майора М. Бондаря. Именно его, офицера штаба корпуса, М. Минин пригласил засвидетельствовать факт водружения – ими первыми – знамени на рейхстаге. В сопровождении сержанта М. Бондарь, захватив с собой двух знаменосцев, повторил путь “четверки” наверх, на крышу. Здесь, у задней ноги бронзового коня, по его приказу подчиненные майора установили свой собственный флаг.

Далеко за полночь в рейхстаг прибыл командир 756-го стрелкового полка полковник Ф. Зинченко. Он вошел в здание в сопровождении большой группы автоматчиков и сразу обратился к капитану С. Неустроеву:

– Где знаменосцы со знаменем Военного совета армии?

Комбат по этому поводу ничего сказать не мог. Выяснив, что и знамя, и находящиеся при нем разведчики еще находятся в штабном бункере возле “дома Гиммлера”, Зинченко приказал немедленно их привести в рейхстаг, а Неустроеву поручил “обеспечить водружение”. И удалился обратно, в “дом Гиммлера”.

“И вскоре, – пишет в своих воспоминаниях С. Неустроев, – в вестибюль вбежали два наших разведчика – сержант Егоров и младший сержант Кантария”.

Какому времени соответствовало “вскоре”, Неустроев не уточняет. Но и так ясно, что после прибытия-отбытия комполка. И спустя три-четыре часа после того, как выполнили свое задание “маковцы”.

Опеку над вновь прибывшими и зачехленным знаменем № 5 капитан Неустроев поручил своему замполиту лейтенанту А. Бересту. А в сопровождение отрядил бойцов из роты Съянова. С этим эскортом в ночь на 1 мая М. Егоров и М. Кантария выбрались на крышу рейхстага и с восточной стороны прикрепили стяг к скульптуре конного рыцаря – кайзера Вильгельма.

Судьба оказалась к ним благосклонной. Немцы в это время огонь ослабили. И обстановка стабилизировалась настолько, что к пяти утра выполнившая свою задачу группа капитана Макова получила приказ на выход”.

 

ДАР УБЕЖДЕНИЯ ЛЕЙТЕНАНТА БЕРЕСТА

По прибытии в штаб корпуса Маков отправился докладывать комкору Переверткину. А вернувшись от генерала, радостно сообщил:

– Командир корпуса очень доволен нашими действиями. Приказал подготовить на всех четверых и меня представления к званию Героя Советского Союза, а на остальных участников штурмовой группы – к ордену Ленина.

Между тем в рейхстаге вновь разгорелся бой.

Рейхстаг запылал. Комбат С. Неустроев и другие командиры приняли решение не выводить батальоны из здания, а драться, переходя из одного выгоревшего помещения в другое. В залах, на лестницах и в переходах завязывались кровопролитные рукопашные схватки. К ночи с 1 на 2 мая только в батальоне С. Неустроева убитых и раненых насчитывалось 180 человек.

Правда, и у противника силы были на исходе. Оказавшись блокированными в подземельях, немцы решились на переговоры. Условие выдвинули одно – говорить будут только с генералом, в крайнем случае – с полковником.

А у наших самый старший по званию – майор. Ну ничего: сделали “полковником” фактурного А. Береста. Подобрали у ребят кожанку поновей, фуражку заняли у нач. штаба. Наградами поделились. Нашли “переводчика”. “Адъютантом” пошел сам С. Неустроев: посмотреть своими глазами, что там у немцев и как...

Спускаясь в подвал, “парламентеры”, конечно, сильно рисковали. Немцы были на грани нервного срыва и пристрелить могли запросто. Но наши ребята держались уверенно. Особенно убедителен был А. Берест: “Капитулируете – сохраняем жизнь! Нет – через два часа забрасываем гранатами к такой-то матери!”

В 6.20 утра 2 мая 1945 года противник выбросил белый флаг.

Это была Победа!

 

“ГОРОДА СДАЮТ СОЛДАТЫ. ГЕНЕРАЛЫ ИХ БЕРУТ”

На этом история с некоторыми непростыми обстоятельствами штурма рейхстага и водружения Знамени Победы могла бы и закончиться.

Могла. Если бы командиры, допустившие промашку с преждевременным докладом о его захвате, это признали, а их вышестоящие начальники были заинтересованы в истине. Тогда бы ничего не мешало оставить истории все как есть.

Да, не знамя Военного совета 3-й Ударной армии, специально подготовленное для такого случая, первым водрузили над рейхстагом. И не те, кто к нему был приставлен, бежали в первых рядах штурмовых групп, первыми водружали доверенное им знамя на здание германского парламента. И не в “горячие” 14.25 30 апреля 1945 г., поспешно указанные в командирских докладах. А гораздо позже, ночью 1 мая, в период относительного затишья, когда сама обстановка не требовала от исполнителей какого-то особого воинского мастерства и героизма.

Зато все эти качества за несколько часов до прибытия сержанта М. Егорова и М. Кантария пришлось в полной мере проявить опередившим их четырем разведчикам-“маковцам”. Они-то и были первыми.

А что же знамя № 5?

Убежден, что и этим знаменем можно было распорядиться по-честному. Достаточно было, например, организовать его водружение уже после капитуляции немецкого гарнизона. В торжественной обстановке. С парадом участников, в присутствии репортеров и кинохроники. Было немало и других способов предъявить это знамя миру как символ всенародной победы, к которой сквозь огонь и смерть шли со знаменами своих частей и соединений не только штурмовавшие рейхстаг, но и не дошедшие до него воины.

Главное, что при этом первые заслуженно бы оставались первыми. Другие – одними из первых. Третьи – почетными участниками торжественной церемонии, тоже не последними людьми в истории. И все – в соответствии с конкретными поступками и реальными делами.

Но тогда тем, кто в мае 1945-го решал, какой должна быть наша история, пришлось бы преодолеть в себе многое. И дурно понятые соображения о субординации. И некрасивое стремление скрыть командирский грех. И риск подпортить личную карьеру, лишиться высокой заслуженной награды. Ведь в Москве уже решался вопрос о присвоении высшему командному составу, руководившему боями в Берлине, звания “Герой Советского Союза”...

Люди в лампасах, вроде бы не боявшиеся на войне смотреть в глаза смерти, прошедшие “огонь и воду”, дружно спасовали перед “медными трубами” и возможным гневом введенного в заблуждение вождя. Словом, пошли другим путем. Чем положили начало многолетней солдатской драме, в которой одни – исключительно по воле свыше – вдруг взлетели к вершинам славы, а другие, которым она принадлежала по делам и по праву, на долгие годы оказались для нас “без вести пропавшими”...

 

(Продолжение следует)

 

© "Литературная газета", 2001

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
ПОЛИТИКА
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе ОБЩЕСТВО:

А. НОВИКОВ
КВАДРАТНЫЕ

Г. СОЛОВЬЕВ
ПТИЧЬИ МОЗГИ ЧЕЛОВЕКА С РУЖЬЕМ
Грядут три дня, которые потрясут живой мир

А. СЭН
ПОД ЗНАКОМ ЛЕСНОГО БРАТСТВА

Ж. МИНДУБАЕВ
КАРАСЬ РАЗДОРА

С. МАКИН
И ПЛОХИЕ ПОЭТЫ ИМЕЮТ ПРАВО НА БОГА

С. БАЙМУХАМЕТОВ
ЛЕГЕНДА ПО ИМЕНИ ХАРИТОНЫЧ

Н. ЯМСКОЙ
ЗНАМЯ № 5

Е. ДЕМЕНТЬЕВА
ПРОПАЛИ ТРИ МИЛЛИАРДА ЧЕЛОВЕК.
Может, оно и к лучшему?

О. АРНОЛЬД
ОНА ТАК И НЕ ПОНЯЛА,,,

МНЕ 20 ЛЕТ

Е. ЗИМИНА
РАВЕДКА БОЕМ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ

Е. СЛЮСАРЬ
ИНОГДА ЛУЧШЕ СМОТРЕТЬ, ЧТОБЫ ЖЕВАТЬ,
или Об истинном смысле телераклымы

А. ЖИЛОВА
НЕ ЧЕЛОВЕК, А СУЩЕСТВО

C. БАЙМУХАМЕТОВ
Я
И. ВАСИЛЬЕВА
НЕ УНЫВАЙ, АНТОН!

МИР СЕМЬИ
ОТЦА НЕ ВЫЧЕРКНУТЬ
Моральный садизм порождает уродов