ЛИТЕРАТУРА


СЕРДЦЕ РЕЧАРЯ ОБНАЖЕНО В СЛОВАХ

В. РАДЗИШЕВСКИЙ

Через два года после смерти Рудольфа Дуганова стал выходить под его редакцией шеститомник Велимира Хлебникова.
Мы разговариваем с другом и соавтором Рудольфа Валентиновича – Евгением АРЕНЗОНОМ.

 

– Маяковский назвал Хлебникова поэтом для поэтов. Так ли это?

– И да, и нет. Конечно, Хлебников никогда не будет поэтом широких масс. Даже любителям поэзии мешает его творческая избыточность. Очень часто он и не рассчитывает на живое сочувствие читателя. Вряд ли кто-нибудь станет с восторгом повторять: “Любить любовью любязи любят безлюбиц”. А Хлебников исписал производными от корня “люб” несколько страниц. И, как оказалось, не напрасно. С его “любятами” мы еще встретимся у Маяковского в “Облаке в штанах”. Хлебниковским эхом отзовутся и стихи Николая Асеева, спаянные фирменным “корневым склонением”:

Когда земное склонит лень,
Выходит легким шагом лань.
С ветвей сорвется мягко лунь,
Плеснет струею черной линь.

А гораздо позже, в другом поколении, хлебниковскую звуковую чуткость обнаружит Борис Слуцкий:

От эпатирования буржуазии
до этапирования буржуазии
прошло немного. Два-три лета.

Но, разумеется, у Хлебникова есть и вещи изумительно прямого действия. Вспомним хотя бы:

Мне мало надо!
Краюшку хлеба
И каплю молока.
Да это небо,
Да эти облака!

И круг людей, которые читают и любят Хлебникова, постоянно расширяется.

– Но почему освоение Хлебникова так задержалось? Ведь он ни разу не издавался в Большой серии “Библиотеки поэта”, а единственное Собрание произведений вышло около семидесяти лет назад.

Евгений Арензон и Рудольф Дуганов– Тот давний пятитомник оценивается сегодня весьма критически. Но для своего времени это была колоссальная работа: впервые исследователь подошел просто к вороху бумаг. Через несколько лет Грицу и Харджиеву удалось вдогонку выпустить том “Неизданных произведений”. Но затем на протяжении десятилетий лишь изредка, да и то со скрипом, позволялось переиздавать набор немногих привычных вещей. Лишь на гребне хлебниковского столетия, в середине 80-х годов, появилось сразу несколько сборников в Москве, Волгограде, Элисте, среди них – черный том стихов и прозы, подготовленный Григорьевым и Парнисом. Наш первый договор с “Художественной литературой” на издание шеститомника был заключен в конце 80-х. Но ни сам “Худлит”, ни “Северо-Запад”, ни “Новое литературное обозрение”, ни “Аграф”, куда мы обращались следом, поднять нового Хлебникова не смогли. Лишь когда все надежды рухнули, за дело взялось издательство “Наследие” при Институте мировой литературы.

И все эти десятилетия масса хлебниковских вещей оставалась либо вообще не прочитанной, либо прочитанной неточно. Например, печаталось:

Когда рога оленя
      подымаются над зеленью,
Они кажутся засохшее дерево.
Когда сердце ночери
       обнажено в словах,
Бают: он безумен.

И уже для непонятной “ночери” подыскивалось объяснение. “Ночерь” будто бы сама собою появляется, если слово “ночь” склонять по образцу “дочери”. Однако на самом деле это всего лишь опечатка. И мы на место “сердца ночери” возвращаем “сердце речаря”. А речарь у Хлебникова – это рыцарь речи, то есть сам поэт. И, значит, стихи не о каких-то тайнах ночи, а о судьбе поэта.

– Нынешнее Собрание сочинений – итог тридцатилетних занятий Хлебниковым Рудольфа Дуганова. Чем его Хлебников будет отличаться от прежних изданий?

– От Рудольфа я слышал, что он должен сделать ни много ни мало конгениальную вещь. Конечно, для этого нужно было правильно прочитать хлебниковские рукописи. Но не менее важно понять характер поэтической работы Хлебникова. Сам он редко останавливался на той или иной редакции, его тексты живут множеством вариантов. И если обычно в текстологии предпочтение отдается последней авторской редакции, то у Хлебникова при обилии равноправных вариантов надо найти тот, где смысловая доминанта выражена максимально.

– Тот же Маяковский говорил: “Практически Хлебников – неорганизованнейший человек”. Значит, чтобы конгениально издать Хлебникова, нужно кардинально от него отличаться?

– Искусство требует героизма – от художника, от артиста, от поэта. Но не от исследователя. И все же Рудольф был человеком героического плана. В издании Хлебникова видел он свою миссию. Хотя по жизни, по характеру – и это меня удивляло – действительно был полным антиподом Велимира: четкий, строгий, последовательный – до автоматизма. И при самом широком разнообразии интересов – от авангардного искусства до русской классики – всё у него было подчинено Хлебникову, от него исходило и к нему возвращалось.

– Пройдет несколько лет – к первому тому нового Хлебникова прибавятся еще пять. Что это будет значить для ученых, издателей, читателей?

– В первом томе напечатано 353 стихотворения, из них 50 – впервые. Будут неизвестные вещи и в других томах. Но ожидать потрясений в читательском сознании, по-моему, не стоит. Хватит и того, что люди, интересующиеся Велимиром, получат достоверные тексты, что можно будет надежнее судить о том, как развивался Хлебников, что переиздавать его в расчете на разные круги читателей станет намного проще. Разумеется, и Рудольф не думал, что наше Собрание сочинений окажется последним. Мне, например, хотелось бы увидеть такого Хлебникова, где стихи и вычисления, поэмы и статьи, драмы и рассказы, разнесенные у нас по разным томам, шли бы вперемешку, в единой хронологии, в их реальном сцеплении. Но сначала нужно завершить наше, по всем статьям исходное издание.