На главную страницу
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
№17 (5876) 24 апреля- 30 апреля 2002 г.

СИГНАЛ ИСТОРИИ

Необходим новый человеческий тип, затребованный эпохой. Без него эпохе нет спасения

Валентин НЕПОМНЯЩИЙ

Голосуя за русского философа, исторического и политического мыслителя Александра Сергеевича Панарина, я поступал, повинуясь своему опыту исследователя Пушкина и как один из многих моих сограждан, которым есть дело до того, как и куда идет сегодня человек, как и куда движется история и каково в ней ныне место и предназначение нашего отечества. Этим вопросам, кому-то, может быть, надоевшим, для иных потерявшим смысл или вовсе излишним, для других – нестерпимо насущным и грозным, как никогда, и посвящена книга Александра Панарина “Реванш истории: российская стратегическая инициатива в XXI веке”.

Речь в книге идет о том, как вести себя нам, России, чтобы помочь истории, если это еще возможно и не поздно, “исправить путь”, обрести дорогу более достойную, более человечную, чем сокрушительный и безнадежный прогресс современного мира.

Я не буду ни рецензировать книгу, ни пересказывать ее историко-философские идеи, стратегические концепции, геополитические прогнозы и сценарии – я не историк, не политолог, не экономист. Я поделюсь впечатлениями и мыслями по поводу всего одной темы, думать о которой меня научил Пушкин. Тема эта, мне кажется, составляет философский стержень и воплощает дух монолитного и многосоставного труда Александра Панарина, на научном языке выражающего внятную, может быть, самому простому человеку, ибо естественную для него, общую интуицию безмолвствующего народа.

“Реванш истории” – книга необычайно густая по тематическому составу, плотная и тонкая по мысли, простая и ясная по общему смыслу и выводам, внешне академичная, часто тяжеловатая лексически и стилистически, но внутренне словно бы дрожащая от сосредоточенного темперамента. Иногда страстная, как юношеский порыв, порой патетическая, как проповедь или пророчество. Она спешит (отсюда и издержки стиля) поведать все с наивозможной полнотой и как можно скорее, будто автор жаждет достучаться во все двери, докричаться до всех ушей, взволновать все сердца и убедить все головы задуматься. “Ибо как во дни перед потопом ели, пили, женились и выходили замуж до того дня, как вошел Ной в ковчег, и не думали, пока не пришел потоп и не истребил всех” (Мф. 24, 38–39).

Всамом деле, наверное, только на библейском языке возможно адекватно определить и описать, что происходит в последние десятилетия с человеком, его сознанием и душой, с человечеством и его культурой, – понимая под культурой не что иное, как сферу ценностей, вне которых существование человека перестает быть человеческим.

Мы живем в эпоху жестокого мирового стресса, духовного кризиса, которым знаменуется конец человекобожеских иллюзий и самонадеянного оптимизма постренессанской эры, именуемой Новым временем. Рушатся утопические мечты о реконструкции собственными кустарными средствами утерянного рая. За фасадом успехов истекает срок господства позитивизма с его ползучей логикой и психологией свиньи под дубом, совершается крах детерминистского прогрессизма с его прометеевско-фаустовскими претензиями. На наших глазах гибнет миф всеобщей вестернизации как универсального способа осчастливить все человечество в технологическом Эдеме.

Процессы этого распада и гниения порождают свои продукты. В мировоззренческой сфере – постмодернизм с его всеобщей относительностью, отказом от категорий истинности и ценности. А в сфере практики, стратегии – людоедскую концепцию “золотого миллиарда”, делящую человечество на счастливых обитателей вестернизированного рая и прозябающих за его оградой изгоев.

Маркс обронил где-то неожиданную для него формулу, назвав невежество “демонической силой”, и был совершенно прав. Индустриальная эпоха, столь очевидно богатая невероятными достижениями изобретательного разума, столь же очевидно и невероятно от своих успехов обезумела. Невежество духовное и нравственное достигло степени доисторически дремучей глупости, поразившей едва ли не самые элементарные основы человеческих представлений.

“Золота мне не нужно, я ищу одной истины”, – говорит один из пушкинских героев, монах-алхимик брат Бертольд, будущий нечаянный изобретатель пороха. “А мне черт ли в истине, мне нужно золото”, – отвечает его недалекий собеседник. Этот “прагматический” ответ – эмблема современного прогресса. Культура есть система табу, говорил Леви-Строс. И вот в истории еще не было такого, чтобы отменили все табу, кроме юридических (“разрешено все, что не запрещено”), и таким образом религиозное понимание того, что можно и чего нельзя, было бы официально и громогласно выведено из области общего совместного признания и употребления. Это случилось только в наше время.

Великая тайна данного нам бытия лишена своего священного статуса самодержавной властью технологического подхода к бытию. Древняя латинская мудрость “мы едим для того, чтобы жить, а не живем для того, чтобы есть” отвергнута потребительской цивилизацией, вытеснившей понятия цели жизни и смысла жизни понятием “качества жизни”.

Во все времена все религиозные, нравственные, идеологические учения исходили из того, каким надобно бы быть человеку, – представления могли быть разные, но сам импульс был поступательный, человек призывался к труду над самим собой. В нынешнем мире человек должен улучшать не себя, а лишь условия своего существования: душа не обязана трудиться, поступательность заменена проворством, главная святыня – удобство.

Благодушная просветительская конвенция, излюбленная нашей Екатериной II, “живи и жить давай другим”, устарела. Внедряемый нынче принцип тотальной выгоды в отношениях между людьми не назовешь иначе как принципом взаимной утилизации. Джордж Буш-младший по поводу казни преступника, пусть и заслуженной, и удобной, на стуле, но смертной, умиротворенно провозглашает: ну вот и хорошо, зло наказано, восторжествовало добро! “Империя добра” объявляет целый ряд “неудобных” стран средоточием “зла” и намеревается подвергнуть мир для его же удобства и дальнейшего торжества добра очередной хирургической операции с помощью уже известных всем средств. Наши либеральные экономисты и их студенты считают, что у нас в России для удобного проведения реформ слишком много населения, хорошо бы поменьше.

Низости, мерзости и глупости бывали всегда, не только в наше время, и часто бывали. Но только в наше время они окончательно перестали называться своими именами и открыто перешли из положения отверженного, табуированного “бывания” в статус легитимного бытия; только в наше время, которое Александр Панарин называет эпохой “предельной порчи человека”, удобная неощутимость границы между злом и добром возведена в “политкорректный” принцип, что достойно кисти Хиеронимуса Босха с его апокалиптическим воображением.

Если пристально исследовать человеческие, духовные истоки того и в самом деле апокалиптического, что стряслось в Соединенных Штатах 11 сентября, мы обязательно придем – кем бы ни была устроена эта трагедия – к ряду идей и выводов книги нашего автора. Но она вышла за два с лишним года до 11 сентября, и напечатанный “ЛГ” отклик Панарина на это событие – может быть, самый серьезный из всех – оказался постскриптумом к книге, словно бы продиктованным самою ее героиней, историей. Трактуя об истории в контексте такой, казалось бы, воздушной материи, как человеческие ценности, книга по существу предсказала некие инфернальные возможности предстоящей истории.

Есть символический смысл в том, что многозначительная “американская трагедия” произошла в то время, когда Россия в обстановке “геополитической бесцеремонности Запада” и возрастающего в ответ “фанатизма Востока” перестала играть свою роль воздушного пространства между двумя половинами ядерного заряда, предохраняющего от взрыва. Когда она выпала из мирового процесса в качестве великой державы, великой, всемирно авторитетной культуры и области великой мировой боли.

России не случайно назначено на Земле место, которое, по распространенному определению, есть “хартленд”, сердечная область нашего мира, не случайно дана роль, по слову Панарина, “незаживающего темени планеты”.

По логике либерально-прогрессивного детерминизма, Россия – это какое-то странное явление в истории, нелепая случайность, без которой история могла бы и обойтись, что было бы, разумеется, к лучшему. Для Чаадаева Россия тоже “как бы не входит в состав человечества”, но вывод он делал другой: Россия существует для того, “чтобы дать миру какой-нибудь важный урок”. И напрасно “сонм демократических интеллектуалов со счастливым ужасом констатирует масштабы национального поражения” России в конце ХХ века. Это не только ее поражение. Историческая драма России в ХХ веке – это концентрированный образ общемировой истории, ее внутренне катастрофического характера.

Этому меня научил Пушкин, об этом пишет Панарин.

Я давно думаю, и книга утверждает меня в этом, что сегодняшний трагифарсовый опыт “новой России”, небывало криминализованной и коррумпированной, России беловежского сговора, номенклатурной приватизации, унижения культуры, то есть всего человеческого под знаменем “прав человека”, свободы слова и рынка – это есть трагический шарж на весь современный прогресс. Как, скажем, Чернобыль есть трагический шарж на Хиросиму. Ведь чернобыльский взрыв – это следствие наших пороков, наш отрицательный опыт. Тогда как взрыв над Хиросимой – следствие достижений, опыт положительный... Да, большевистский тоталитаризм был дик, это была дубина, способная превратить человека в ничто. Тоталитаризм же либеральный, рыночный, прогрессивен и цивилизован, как нейтронная бомба: оставляя тела, способен истребить души. Он тоже уничтожает людей, но чаще он их покупает и утилизирует в своих дальнейших интересах.

Опыт России – это основная, думаю, мысль книги Панарина, – призывает мир к ценностной переориентации, пример которой должна между тем подать сама Россия. Больше это сделать сегодня некому. Знаменитый фильм “Унесенные ветром” заканчивается своего рода символом веры – словами обаятельной героини: “Я пойду на все, но никогда больше не буду голодать”. Это твердое плебейское кредо – формула “американской мечты”, а теперь, по существу, и всего западного мира. В русской культуре тоже есть кредо и формула: “Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать”. Это аристократическая формула достоинства и ответственности, ответственности духовной. Никакая “конвергенция” этих двух исповеданий невозможна.

“Важный урок”, который, по Чаадаеву, дает миру Россия, ее историческое задание и ее тяжкий крест, состоит в том, чтобы всем опытом, положительным и отрицательным, опровергать мечту о сооружении в мире, духовно лежащем во зле, Эдема. Опровергнуть идею благополучного на Земле устроения корыстного, дичающего, глупеющего человечества. Идею рая без искупления и преображения.

Вспоминается рассказ Гаршина “Сигнал” – о том, как дорожный служащий спас от крушения поезд, остановив его носовым платком, намоченным собственной кровью.

Книга “Реванш истории” говорит о необходимости нового человеческого типа, “затребованного эпохой, а без него эпохе нет спасения. Этот тип больше повинуется ценностным критериями, чем критериям прагматической пользы, ведущей нас в рабство действительности (современности)”. Такой человеческий тип – не утопия, придуманная прогрессом, а средство от самоубийства человечества. Он не утопия и потому, что тип этот реален, надо только очень захотеть, чтобы он мог жить, действовать и по-человечески обустроить Россию. Этот человеческий тип, руководимый совестью, хорошо знаком России. Он – центральный персонаж, и он в известном смысле автор большой русской культуры.

Книга “Реванш истории” – явление этой культуры, она родилась в русле той фундаментальной для России мыслительной традиции – от Карамзина, Пушкина, Гоголя до Франка, И. Ильина и Солженицына, – которую с трогательным простодушием охарактеризовал тот же Чаадаев: “Когда я... говорил, например, что “народы Запада, отыскивая истину, нашли благополучие и свободу”, я только парафразировал слова Спасителя: “Ищите Царства Небесного, и все остальное приложится вам”. Это та светская традиция, аристократическая и вместе глубоко народная, которая, начиная с “Истории Государства Российского” и трагедии “Борис Годунов”, признает и утверждает – не в теоретических спекуляциях, а в исторической практике – безусловное главенство ценностных критериев над всеми другими. И, стало быть, безусловную же “стратегическую”, даже “прагматичную” в своем роде роль человеческих ценностей в земном устроении.

Эту высокую традицию русской мысли продолжает Александр Панарин, обдумывая и предлагая конкретные пути, на которых Россия способна встать на ноги, помочь совести человечества в ее эсхатологическом поединке с корыстью.


© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ

ПОЛИТИКА

СПОР-КЛУБ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛАД
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте на ПЕРВОЙ ПОЛОСЕ:

Валентин НЕПОМНЯЩИЙ

СИГНАЛ ИСТОРИИ
Необходим новый человеческий тип, затребованный эпохой. Без него эпохе нет спасения

Олег МОРОЗ
ПРАВО РАЗРЕШАТЬ