На главную страницу
СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ “ЛГ”
И ПОСТОЯННОГО КОМИТЕТА СОЮЗНОГО ГОСУДАРСТВА
№12 (5872) 27 марта - 2 апреля 2002 г.

Владимир КОРОТКЕВИЧ

Владимир Семенович Короткевич родился в Орше в 1930 году. Прожил довольно долгую для писателя жизнь – 54 года. Прошел классический путь литературного развития – начал со стихов, постепенно все больше склоняясь к прозе. Поэт Юрий Кузнецов, с его тягой вникать в глубокие смыслы, как-то, комментируя пушкинское выражение “года к суровой прозе клонят”, особенно нажимал на слово “клонят” и даже жестом показывал, что это движение сверху вниз с неба – к земле... К счастью, Владимир Короткевич стихи продолжал писать до самого конца. Впрочем, и сама проза его дышит лирикой и поэзией, даже названия об этом говорят: “Синева и золото дня”, “Дикая охота короля Стаха”, “Черный замок Ольшанский”, “Христос приземлился в Городне”... Преимущественно Владимир Короткевич разрабатывал в прозе историческую тематику, много писал об истории древней Белоруссии, которая как-то сама собою на глубине перетекает в историю Древней Руси... (Когда-то на первом курсе журфака Белорусского университета нас учили тому, что “Слово о полку Игореве” – произведение белорусской литературы, потому что написано на древнебелорусском языке. Позже узнал, что в Украине “Слово” считали памятником украинской литературы, находя в нем корни древнеукраинского языка. В Литературном институте само собою считалось, что это памятник древнерусской литературы. Самое забавное, что все абсолютно правы – “Слово” написано именно на том языке, на котором разговаривали предки русских, украинцев и белорусов.) Историческая тематика опасна тем, что требует от писателя стилизации. Стилизация вообще вещь страшная для литературы, но это отдельный и долгий разговор. И он не касается Владимира Короткевича. У Владимира Короткевича изначально было то “свое”, самородное, самодостаточное, что не очень-то и нуждается в тщательной внешней обработке. Это “свое” в любом случае проявится в слове. Особенно в лирическом слове. Бывает так, начинаешь читать и чувствуешь, что “забирает”, но никак не поймешь, откуда приходит этот дух. Потом обнаруживаешь, что поэт только что открыл перед тобою путь. В этом исхоженном-перехоженном поэтическом пространстве он вдруг открыл новый путь. Такое впечатление у меня было после первого знакомства со стихами Короткевича. Переводить его было непросто, он порой не очень заботится о количестве слогов и ударений в строке, пропускает целые периоды, оставляет зияющие бреши, но оказывается, что именно так и нужно. А почему “так нужно” – неведомо никому...

ПУТЬ С ЗЕМЛИ В НЕБО

Баллада о вепре и человеке
Ночью ели от холода воют,
Осыпается иней с берез.
Вепрь снова бурты разроет
И в картошку впустит мороз...
Бег собаки под месяцем светлым,
Мерный скрип человечьих шагов –
Они в полночь сойдутся с вепрем,
И страшнее не будет врагов.

В ясном небе звезда остывала,
На село осыпался снег,
У околицы Зоська стояла
И зачем-то цеплялась ко мне:
“Нищий... Ветер в карманах свищет...
А собака... Ну и урод...
Сыщик! Сам себе лиха ищет!
И куда он, дурак, идет!..”

Слушай, слушай, моя собака,
Зорко в темные недра гляди.
Вепрь, а ну появись из мрака,
Где ж отвага твоя, выходи!..
Он явился. Его взрастили
Тьма ночная, бурана плач.
Он прошел сквозь сугробы стылые,
Одинокий, угрюмый секач.
Пролегла за громадой этой
Борозда в снегу, что окоп,
Я ударил в него дуплетом
Прямо в бурый косматый лоб.

С лютой яростью черного тромба,
Сотрясая в чащобе дубы,
Он летел на меня, как бомба,
Извергая кровищу и дым.
Эта бомба из жесткой шерсти,
Из страданья, тоски, из огня,
Из предсмертного рыка, из смерти –
Он почти что достал меня...
Но упал... Неподвижно, мертво
Он лежал косматой горой,
Бурый, грузный, икластый, гордый –
Как последний житель лесной.
Смертный враг мой и мой товарищ,
Как же пусто тут, Боже мой!..
Что теперь ты мне, вепрь, подаришь?
Мне, убитому, ты, живой?..

Ветер иней смахнул с березки,
И не выдохнуть, ни вдохнуть...
И полозья скрипели жестко,
И веревка обжала грудь...
Положили тебя при пороге,
На ворота, словно на щит,
И дымились в воздухе ноги,
Как над мертвым четыре свечи.
Полыхала солома по шерсти,
Осыпалась пеплом сухим,
Так и нас припекут на том свете
За великие наши грехи...

Сколько в доме и дыма, и шума,
Гости грянули песню гурьбой,
И куда-то уплыли думы,
Что висели весь день надо мной.
А в потемках багровых и грозных
Начинала гудеть метель...
Вышел я подышать на воздух,
Под окошком увидел тень.
Колотилась она, что березка,
Когда вихрь ее тронет седой...
“Зоська, что ты? Не надо, Зоська?
Я ж с тобой... Я живой...”


  
Баллада о прощании
Над пущею ветер гудит, как в беде,
И тучи проносятся рысью.
Безжалостный черный ворог везде.
Прощай, о прощай, Марыся.

Тут больше нельзя. В ответ на крик
Совиный хохот взвывает.
И душат мову, и режут язык,
И школяров разгоняют.

В полдень солнце туман закрыл,
С отчаянья хоть удавись ты...
И воинов нету, и нету сил,
Нас продало папство, Марыся.

– Куда ж вы идете? Грозой на грозу.
Месяц за тучею скрылся.
– Уйдем мы в пущу, в густую лозу,
В разбойники... Да, Марыся.

– Где ж ваша сила? Под ветром дым?
Князь гордый и тот покорился.
– Добудем волю, покажем им
Или кости сложим, Марыся.

– А что как совсем озвереют враги,
Пройдут, как град над полем?..
– Тогда мы спалим свои очаги
И колыбели расколем.

Сын, ты пока останешься тут...
– Отец, скажи на прощанье,
Куда мне идти, как тебя убьют?..
– В пущу с оружием, Яне.

– А если обоих?
– Все в Божьей руце,
Но крепко тебе молиться...
– А если...
– Бери безмен или цепь
И в пущу иди, Марыся.

А месяц меж туч как отчаянья знак,
И нету рассвета печальней.
Кровавый восход. И кончается так
Баллада моя о прощанье.

 

 

БАЛЛАДА О ТРИДЦАТЬ ПЕРВОМ СРЕБРЕНИКЕ

И он предал Христа. И ему заплатили за это
Ровно тридцать динариев. А Кайафа добавил еще
Тридцать первый сребреник, тусклой и скользкой монетой,
Тридцать первый, такой же, за то же... Но этот не в счет.

Этот так, от себя, за удачный и скорый
Неприятного дельца исход – добродушно накинул на чай,
За скользящий, за подленький тот поцелуй, на который
Петр-апостол наутро ответил ударом меча.

И распят был Христос. И кричал фарисеям и катам
Потрясенный Иуда: “Бесценная кровь пролилась!
Душу чистую продал, о что я наделал, проклятый?!”
И швырнул он те деньги с размаху в дорожную грязь.
Он бродил под дождем, и душа от тоски голосила,
Он веревку достал, и, уже ничего не любя,
Завязал на суку задрожавшей несчастной осины,
И ударом ноги шар земной оттолкнул от себя.

Тридцать грязных монет подобрали, купили участок
И устроили кладбище в горьких цветах сорняков,
Чтобы самоубийц хоронить там да пьяниц несчастных
(Там стоят теперь пять современных доходных домов).
От дальнейшей истории, верно б, и камень заплакал...
Тридцать первый динарий пропал, хоть искали его,
Закатился куда-то, исчез... Ну а кто его спрятал,
Кто похитил его – мы не знаем о том ничего.

Был динарий фартовой монетой, и вот что обидно –
Серебро огребая и золото, никель и медь, –
Обладатель его стал бессмертным. Исхода не видно,
Для того чтоб повеситься, надо же совесть иметь!..
И в распятого Божьего сына швырял он каменья,
Грязью раковой в мир он впивался, въедался, врастал,
Растекался по всем временам, племенам, поколеньям
И костром и доносом сражался он против Христа.

Перед силою гнулся и гибель готовил той силе,
Лишь продажности верен – он сроду ей не изменил, –
Доносил на отца и на мать, лишь бы только платили,
И на тех, кто, спасая, его из огня выносил.
Был фискалом. И всюду проскальзывал боком и низом,
Все при власти служил, по застенкам, по тюрьмам глухим,
По подвалам ЧК, а теперь вот воюет за “наш гуманизм”.
Не дивитесь же, добрые люди, метаморфозам таким.

Содрогнулся бы мир, увидав его облик без маски,
Но живет. Все живет. Вот как гость он заходит в ваш дом.
Вот сидит... Вот встает... Ваших деток баюкает сказкой...
Рвется в небо с трибуны... Пьет водку за вашим столом.
Зазеваетесь вы – и чумой расползется по свету,
И заложит друзей, и своим будет в стане врагов...
Это он по наследству владеет проклятой монетой,
Он назвался своим, но своим не считайте его!

Кровь загубленных им к нашим душам взывает и требует:
Распознайте его по делам, по душе, что тяжка, как свинец,
Отберите, отберите тридцать первый проклятый сребреник.
А иначе – несчастье земле.
А иначе – конец.

Предисловие и перевод В. АРТЕМОВА

 

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ

ПОЛИТИКА

СПОР-КЛУБ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛАД
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе "ЛАД":

Алесь КОЖЕДУБ
ДВЕ РУСИ

Владимир ПОЛЯКОВ
ПРОРЫВ
Заседание Высшего Государственного совета Союзного государства прошло в Москве.

Иван ШАМЯКИН
ПАМЯТНЫЙ ЮБИЛЕЙ

Юрий ВЕРЕМЕЕНКО
ДАВАЙТЕ ГОВОРИТЬ ДРУГ ДРУГУ АРГУМЕНТЫ

Владимир КОРОТКЕВИЧ
ПУТЬ С ЗЕМЛИ В НЕБО
Любовь ТУРБИНА
ЯВЛЕНИЕ “КРЫНИЦЫ”
Леонид ДРАНЬКО-МАЙСЮК
ЕВРОПА – ДЕТСТВО