На главную страницу
СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ “ЛГ”
И ПОСТОЯННОГО КОМИТЕТА СОЮЗНОГО ГОСУДАРСТВА
№12 (5872) 27 марта - 2 апреля 2002 г.

НАШ ГОСТЬ


ЯВЛЕНИЕ “КРЫНИЦЫ”

3-Й международный фестиваль словянской культурыБелорусский журнал “Крыница” – явление постперестроечное, в отличие от традиционных “Полымя” и “Маладосцi”, а также русскоязычного “Немана” рассчитан он не на “среднего читателя”, которого вообще-то в природе не существует, а явно ориентирован на читателя элитарного или считающего себя таковым. Для тех, кого раздражает слишком часто употребляемое ныне понятие “элита”, заменю его на образованного, сознательного, по-белорусски “свядомага чытача”, который читает не для развлечения в свободное время, а так или иначе участвует в культурной жизни республики. Это замечательно, что такой журнал появился и выдержал испытания временем – ныне “Крыница” перешагнула десятилетний рубеж. Не сразу журналу удалось обрести нынешней образ и свой круг читателей; был у журнала период поиска, когда выходило сразу два варианта – белорусская “Крыница” и русский “Родник”, ориентирован журнал был на молодежь, потому что создавался срочно на развалившейся имущественной базе белорусского ЦК комсомола, возглавлял его со дня основания и до своего отъезда за рубеж Владимир Некляев, известный нашему читателю белорусский поэт, безусловный лидер своего поколения. Первоначально журнал был рассчитан на молодежь преимущественно не читающую, а смотрящую и слушающую, ту, что позже стали называть “попсовой”; освобождение от всяческих запретов способствовало тому, что на страницы хлынула откровенная чернуха, заслоняя собой то подлинное, свежее, живое в литературе, что появилось в Белоруссии на “адрадженческай” (перестроечной) волне. Особенно вульгарным к концу второго года существования стал “Родник” (возможно не случайно, а чтобы скомпрометировать саму идею двуязычности), во всяком случае русский вариант “Крыницы” канул в Лету, а белорусский возродился после недолгой паузы: возрождение журнала связано с именем Алеся Рязанова, первого белорусского поэта постмодернистского направления. Вдвоем с Некляевым они собрали уникальный коллектив – лучшие авторы поколения “Тутэйших” (движение это, возникшее в середине восьмидесятых, требует более подробного разговора) первоначально входили в редакционный совет: Владимир Орлов, Леонид Дранько-Майсюк, ставший известным вскоре Адам Глобус и другие. Менялись структуры и состав редколлегии, но отдел культурологии неизменно возглавляет Валентин Акудович, отдел поэзии – Леонид Голубович, прозу – Анатоль Сидоревич; это костяк редакции, ее постоянная величина. Величиной переменной оказалось кресло главного редактора: после ухода Алеся Рязанова, уехавшего в Германию, движение феминизма из европ и америк докатилось и до Белоруссии – следующим редактором “Крыницы” стала выпускница Литературного института поэтесса Галина Булыка, в одном из номеров журнала она напечатала ностальгически окрашенные воспоминания о Литинституте – многие из белорусских литераторов этой волны в нем учились...

Через некоторое время ее сменила Алла Конопелько, которая возглавляет журнал и сейчас. Но частая смена редакторов, изменение состава сотрудников не повлияли существенно на ориентацию журнала, не снизили уровень подачи материала; это прежняя, полюбившаяся многим в республике “Крыница”, хотя заметен и поиск, адекватная реакция на меняющиеся запросы времени. Вот свежий пример: сдвоенный 11–12 номер за 2001 год под рубрикой “Она” открывается именем русской поэтессы Ольги Седаковой, с которой беседует белорусская “сестра по перу” Галина Дубенецкая, уникальная по характеру дарования “авторка”, открывающая прежде мало использованные тонкие структуры белорусского языка. Несколько белорусских деятелей культуры в свободной форме высказываются о Седаковой, а далее – переводы ее стихов на белорусскую “мову” двух молодых переводчиков. Особенно хочется выделить Андрея Ходоновича, напечатавшего в журнале два года назад высокохудожественные белорусские переводы Бодлера.

Обращение журнала к творчеству современного русского поэта – событие, как говорят теперь, знаковое. Мне уже приходилось писать о необходимости включения белорусской литературы в общеевропейский контекст. До этого мир узнавал белорусских писателей в основном через русские переводы, а когда переводить перестали, чтобы не оказаться в полной изоляции, надо было срочно налаживать прямые связи. Журнал “Крыница” включился в двусторонний процесс – не столько даже предъявить миру белорусскую литературу в ее лучших образцах, но и открыть мировую литературу белорусскому читателю через новые переводы с языков оригинала.

Но увлекшись процессом европеизации, белорусские литераторы вообще перестали смотреть в сторону Москвы, поэтому так отрадно наблюдать первые ростки иной тенденции.

Предлагаем вашему вниманию рассказ Леонида Дранько-Майсюка и стихи Галины Дубенецкой, Ирины Богданович и Алеся Бадака.

Любовь ТУРБИНА

 

 

Ирина БОГДАНОВИЧ

ВРЕМЯ СИРЕНИ
Каминный этюд
Я в зале каминном – безмолвном приюте печали –
Смотрю, как порывисто пламя играет, как страстно.
Мы время свидания нового не назначали.
И утро грядущее долгой тоскою опасно.

Такое нам счастье – таинственных, жарких свиданий
И взлетов небесных, крутых и опасных обрывов.
С души моей снял ты покров ледяных одеяний,
Влюбленность вдохнул в нее властно и жажду порывов.

Камин догорает. И сердце, надеясь, тоскует.
Зал тих и пустынен, где ты мог быть рядом со мною...
Ну крикни же вдаль, что мечтал меня встретить такую!
А я испугалась и стала дриадой лесною.

И вот убежала, в волшебном лесу затаила
Грозу своих чувств до поры... А камин догорает.
Молю – приезжай, я скажу, что тебя полюбила!
Последний порыв – огонек между углей играет.

Время сирени
Время сирени безудержной и беспощадной,
Льющейся, бьющейся в окна, мечтами играя.
Время сирени мятущейся и безоглядной...
Это прелюдия лета, фортиссимо мая.

Как мы с тобою попали в цветущую сказку?
Звонкие звезды усыпали тонкие ветки...
Ах, задержись, задержи на мгновение ласку
Чудной сиреневой божеской нежной опеки.

Брызжут, трепещут костры разноцветной сирени –
Странной загадки, рожденной для нас без ответа.
Бурный, поющий, пьянящий поток откровений:
Это фортиссимо мая, прелюдия лета.

Пышность сирени, как символ родимых фольварков,
Каждой шляхетской усадьбе, как благословенье,
Как вдохновенье поэтов, дыхание парков...
Блещет весна песнопением – блещет сиренью!

Звуки сирени – как радость земного свиданья.
Тайна сирени – священная в небо дорога.
Запах сирени – безумство – теряю сознанье...
Это любовь и печаль восхищенного Бога!

***

“Может, нужно было...”

Янка Купала

Может, нужно было пройти этот путь,
чтоб когда-нибудь спозаранку
В смиренье, в лилово-дождливой печали, в предчувствии сентября
Однажды во внутреннем дворике Азово-Донского банка
Услышать сквозь буквы поцелуев: “Я люблю тебя”.

Может, нужно было родиться далеких дорог пилигримом.
Чтоб выйти на перекресток
в день таинственный, как Благовест:
И стала занудливая Могилевка в туманом гриме
Местом величайшего чуда, хоть ставь тут памятный крест.

И выросли старосветские крыши, обычных панельных краше,
И недра открыли тайны забытых следов и звуков,
И я – будто девчонка из пансиона зачарованных барышень,
И мы влюбленные – двое слетевших с небес придурков...

Перевод с белорусского Виктории СОЛОВЬЕВОЙ

 

Галина ДУБЕНЕЦКАЯ

АНАДИОМЕНА
* * *
С чем ты посланник слезный
ветром каких ненастий
я – от приютов звездных
к тем кто лишен причастья

милость ножа и жала
вскроет истоки сердца
розы усеют алым
пурпуром полотенца

что спеленала вьюга
зелень взойдя настигнет
не разорвавший круга
росчерк ножа – прости мне.

* * *
Этот неявный мир
время отхлынет вдруг
брате молчи молчи
падает сердце в дол

этот безумный дом
ясный пронзает взор
падают сплошь сердца
и уплывают прочь

хрупкого мига всплеск
отзвук или ответ
нас нам вернет поток
полными чьих-то слез

где наш заветный дом
взлета ресниц светлей
след пролетевших слов
будто коснулась весть

* * *
...отлетают куда-то посланья листвы
безымянно
и во мглу соскользнув
расступаются рамки стекла
из глубины отдаленья восходит
Анадиомена*
бесприютной звездою
меж яви блуждать до светла

...час озябших цветов
и умолкших молитв отголоски
и незримое море
бессчетные мыслит пути
здесь одежд серебро что оставили
сестры-подростки
закружили голубки
и прочь унесли подхватив

...вдалеке исчезают
дороги пристанища люди
утихает вопросов и страхов
докучливый грай
и ниспослана милостью
тихая музыка будет
нас вести
незаметно поверх горизонта
за край
...будет музыка
править полет
средь мерцаний бестелых
будет пустошь и тьма
и последний бессильный порог
и прошепчет мне эхо тогда
что письмо долетело
и ручей принесет
одуванчиков первых венок

* * *
Пусть между вами
пляшет небесный ветер
...и недолетевшее “нет”
скачет клубок
в лестную струистую светень
в неисследимый сюжет.
...и поглощает
пристанищ последние кромки
бездны безумной вода
сквозь горизонты
голос шарманки ломкий
мчишь неизвестно куда
знаю огнем занялись уж
остатки пространства
хоть бы уж как-то пристать
там еще Путь –
и рассыпано птичье убранство
здесь этих птиц не сыскать.

Перевод Глеба АРТХАНОВА

*Анадиомена (греч.) – появляющаяся
на поверхности моря.

 

Алесь БАДАК

Листопад

***
Что еще будет? Чего еще ждать?
Вновь вместо
солнца туча восходит.
Трус впереди,
смельчака не видать.
Молча слепые зрячего водят.
Белые кони замедлили бег,
Вновь обгоняет их рыжая кляча.
Волк, одинокий, как человек,
Ходит за мною
по кладбищу, плача.

Перевод Татьяны ЛЕЙКО

Небесные змеи
Тучею рваной касаясь земли,
Небо уставшее злится.
Змеями капли в ночь поползли
По холодным запястьям и лицам.

Все застыло в шипенье оков –
То с крыльца растекаются змеи.
Языками хватают
ночных мотыльков –
Языками, что молний острее.

Будто что-то
во мгле потеряли глухой.
Им земля отворила
кипящие недра.
И куда ни посмотришь –
змея под ногой.
И все новые падают с неба.

Я спасенья ищу
в сигаретном дыму,
Страх, свернувшись
у сердца, застынет.
Зашатается дом,
и его в высоту
Неизвестная сила поднимет.

Перевод Светланы ПРАВДИНОЙ

Флейта
Стало отравой вино
И бесконечным прощанье.
Птица разбила окно,
Выпустив ночи мерцанье.

Льются, легки и чисты,
Флейты волшебные звуки.
Так бесконечно просты –
Вестники близкой разлуки.

От переливов души
Стало тепло и отрадно.
И засияли огни,
Тропы от Бога до ада.

Дьявол мне тянет ладонь:
– Помни о строгости рая,
Там, где пылает огонь,
Дева томится чужая.

Только мне ангел шепнул:
– Ты его остерегайся.
Крыльями тихо взмахнул –
Сразу огни все погасли.

Перевод Светланы ПРАВДИНОЙ

ЛИСТОПАД
Шагнешь ты в этот листопад,
Калитку распахнув пошире,
И не вернуть тебя назад,
Моя единственная в мире.

Сначала я сочту игрой
Поспешность твоего ухода
И выйду следом за тобой
Под желтый шелест небосвода.

Дурным предчувствием томим,
Я сам себе скажу: “Пустое!”
“Я рядом! –
Голосом твоим
Листва прошепчет за спиною. –

Я всюду, я – в красе земной.
Но ты ищи меня не взглядом,
И если хочешь быть со мной,
То стань горящим
Листопадом.

Всего себя любви отдай.
Подхвачены ее волною,
Мы унесемся в вечный рай,
Вернемся по весне листвою.

Ну а когда ты не поэт,
Любовь пустым
считаешь словом, –
Там, на скамейке, мой портрет,
С ним уходи,
с листком кленовым.

Но загодя себя готовь:
Через века в тоске по раю
Ты в этот парк
вернешься вновь,
Я по листку тебя узнаю”.

Перевод Федора ЕФИМОВА

Трава
Зашипит змея,
закричит сова –
И в лесной глуши
зацветет трава,
Зарябят в глазах
тьмы несчетные –
Цветы белые,
цветы черные.
Кто нашел ее,
тот остался тут,
Посреди глуши,
где надежд не ждут.
Вот и ты, душа,
запечалилась,
Собиралась прочь,
да отчаялась.
То ли день прошел,
то ли много лет?
Не хватает сил,
да хватает бед.
А вокруг, как сон,
тьмы несчетные –
Цветы белые,
цветы черные.

Перевод Татьяны ЛЕЙКО

 

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ

ПОЛИТИКА

СПОР-КЛУБ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛАД
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе "ЛАД":

Алесь КОЖЕДУБ
ДВЕ РУСИ

Владимир ПОЛЯКОВ
ПРОРЫВ
Заседание Высшего Государственного совета Союзного государства прошло в Москве.

Иван ШАМЯКИН
ПАМЯТНЫЙ ЮБИЛЕЙ

Юрий ВЕРЕМЕЕНКО
ДАВАЙТЕ ГОВОРИТЬ ДРУГ ДРУГУ АРГУМЕНТЫ

Владимир КОРОТКЕВИЧ
ПУТЬ С ЗЕМЛИ В НЕБО
Любовь ТУРБИНА
ЯВЛЕНИЕ “КРЫНИЦЫ”
Леонид ДРАНЬКО-МАЙСЮК
ЕВРОПА – ДЕТСТВО