На главную страницу
СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ “ЛГ”
И ПОСТОЯННОГО КОМИТЕТА СОЮЗНОГО ГОСУДАРСТВА
№12 (5872) 27 марта - 2 апреля 2002 г.

НОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ


ПАМЯТНЫЙ ЮБИЛЕЙ

Иван ШАМЯКИН,лауреат премии Союзного государства

50лет Петрусю Бровке. Организовал юбилей председатель Союза писателей прекрасно. 70 лет Якуба Коласа отмечалось скромнее. Во всяком случае, прием по случаю этого юбилея я помню только из-за того, что впервые напился, – пил коньяк “Двин”.

Петро Устинович, хороший поэт, имел необычайные организаторские способности. Случалось, подкинем с Ткачевым идею, примет он ее и через день-два приходит с радостным сообщением:

– А я, хлопцы, уже решил наш вопрос. Гулял утром возле ЦК, подкараулил Мазурова, и все сделано. Звоните помощнику.

Однако о юбилее... Вечер проходил в Оперном театре в присутствии всего руководства республики – Патоличев, Козлов, Мазуров. Адресных папок и цветов – горы.

Приемы в ресторанах не вошли еще в моду, все должны были проявлять скромность. Поэты, композиторы, художники были постоянными посетителями злачных мест. Партийно-советские работники обходили рестораны за версту.

Скромность? Ханжество?

Бровка тоже не полез в “Беларусь” – член ЦК! Чтобы никаких разговоров не было – народ не залечил еще военные раны, жил бедно. Юбиляр устроил прием в Доме творчества “Королищевичи”. Это был небольшой двухэтажный деревянный дом, построенный пленными немцами по заказу первого послевоенного Председателя Президиума Верховного Совета БССР Наталевича, назывался “охотничий домик”.

Но Наталевич “сгорел” – взрослые дочери покрестились, будто бы тайно от отца. Но ничего не остается тайной. Председателя катапультировали из его кресла. Щедрый Пономаренко отдал дом писателям, которых было тогда человек пятьдесят.

В доме было четырнадцать комнат. Столовая чуть в стороне – метрах в двухстах от дома. Оттуда Наталевичу носили разносолы, а мы ходили туда хлебать щи и есть драники, их там прекрасно выпекали, особенно когда директором была Шпилевская Лидия Михайловна. Какая хозяйка была! Умерла при операции аппендицита. Мы плакали по ней, как по матери.

В “творческий период” (осень, зима, ранняя весна) дом целиком оправдывал свое название: писатели по одному селились в комнатах (неоспоримое правило) и творили как одержимые. А вечером шли в Апчак в магазин, бывало, по снегу выше колена. Жили, как поэты у Блока:

...Там жили поэты, – и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.

Напрасно и день светозарный вставал
Над этим печальным болотом:
Его обитатель свой день посвящал
Вину и усердным работам.

Зальчик столовой небольшой – столиков на пять. За общим столом можно было разместить человек тридцать. Да на веранде двадцать. А Бровка человек щедрый, богатый и приглашал по принципу: как бы кого не обидеть. Список гостей согласовывал не только с близкими, но и с нами, коллегами, – с Глебкой, мной, Ткачевым.

Поставили часть столов под соснами. Чтобы никто не обиделся, пригласил добровольцев: кто хочет под сосны? Набралось немало, там же лучше: конец июня, жаркий день, одно лишь неприятно – комары. Те, кто гулял под соснами, сделали открытие: комары, напившись пьяной крови, не могли летать – падали здесь же.

Не буду описывать застолье и тосты, тосты, несметное количество тостов, разных, серьезных, шуточных, подхалимских, остроумных, наших белорусских, стародавних и новых, и грузинских, грузины мастера на тосты.

От СП СССР на юбилее присутствовал Василий Смирнов, секретарь союза, главный редактор “Дружбы народов”. Ему был максимум внимания. Но он, по-моему, происходил из староверов русских: не пил ни капли, не курил – праведник. Сначала молча наблюдал за разгулом белорусских “партизан”. А потом, когда большинство наших перебрали, а в таком состоянии кажется, что не хватило, они отскочили на служебной машине до города (до автозавода десять километров) и привезли ящик или два. Вот тогда высокий и трезвый представитель Смирнов будто с цепи сорвался: стал хватать бутылки и разбивать о дерево, штуки три разбил. Кто мог стерпеть такое издевательство над “святой водой”? Кажется, Велюгин и Пестрак схватили дорогого гостя за руки, “мягко” посадили на скамейку. Василий Александрович, ошеломленный таким партизанством, несколько минут сидел неподвижно, потом позвал Бровку и властно потребовал отвезти его в город.

Бровка приказал мне:

– Отвези, Иван Петрович.

Но я тоже был тепленький, и Маша не спускала с меня глаз: чтоб еще “не взял за губу”. Не менее властно она сказала председателю:

– Иван Петрович никуда не поедет!

Не помню, кто проводил Смирнова. Не одна ли Алер?

Но помню: долго никто из белорусов не печатался в “Дружбе народов”.

Юбилей Бровки не закончился банкетом в “Королищевичах”. В ближайшее воскресенье он пригласил домой руководство республики. Патоличев и Мазуров пришли с женами, Горбунов один, Козлова не было. Из писателей – Крапива, Глебка, Панченко и я.

Интересно было сидеть рядом с такими высокими чинами, наблюдать за ними – каковы они в семейном застолье. Мне, романисту, особенно. Все надо знать!

Я развеселился, когда увидел, что Патоличев и Мазуров пьют так же, как и мы, грешные. Не пил рано обрюзгший Тимофей Горбунов, а с нашей стороны – сдержанный выпивоха, длинный и худой знаменитый сатирик Кондрат Крапива.

Но еще веселее мне стало, когда увидел, как жена Патоличева толкает мужа локтем в бок: не пей! Так же, как делают за чужим столом наши жены.

Бровка, когда получил большую, в семь комнат, квартиру в довоенном Доме Советов (улица Карла Маркса, 30; сейчас там музей Бровки, которым заведует его сын Юрий Петрович), ездил за мебелью аж в Ригу; в Белоруссии делали примитивную мебель. Стол был овальный. Его можно раздвинуть, под столешницей лежал вкладыш для удлинения стола.

Но хозяевам показалось, что стол мал. Тесно будет за ним высоким гостям. И мастер на все руки Степан, брат Бровки, приделал второй вкладыш.

В разгар пиршества, может, кто-то сильнее, чем надо, надавил на стол локтями, и вкладыш выпал, половинки стола приподнялись, в щель между ними поползли бутылки, тарелки, вазы, фужеры. Пока опомнились и не подхватили столешницу, многое свалилось на пол.

Бровка побелел.

Елена Михайловна тут же нашла виновника, деверя:

– Это Степан! Паразит!

И убежала.

Патоличев и Мазуров – культурные люди! – стали шутить. Жены их – “первые леди” – помогали домработнице убирать с пола разбитую посуду, салаты, бутылки, которые, кстати, не разбились.

Петро Устинович ожил и стал смеяться больше всех.

Когда убрались, Мазуров и Пимен полезли под стол с молотками – ремонтировать. Патоличев и Крапива сели в кабинете играть в шахматы. Глебка и я давали советы, причем обращались в основном к председателю Совмина.

Сели за укороченный стол. Тесновато, но это еще больше сблизило нас с руководителями. Долго еще застольничали – до темна. Если бы не жена Патоличева (она уговорила Николая Семеновича “дать хозяевам отдохнуть”), может, и ночь прихватили бы.

Когда гости распрощались, мы с Глебкой остались – наши квартиры в одном подъезде, в двух подъездах от того, где жил Бровка.

Сам Бровка задержал лучшего своего друга Ноника (так называли Глебку), чтобы обсудить все нюансы второго тура юбилейных торжеств. Было о чем поговорить!

Пришла Леля (Елена Михайловна), которая после аварии за стол не садилась. Стыдно было? Нет. Сказала:

– Мама упала в обморок.

Не удивительно. Ее мать – Елена Григорьевна, отец – Михась Радзиевский, директор белорусского педтехникума. В 1937 году его арестовали... расстреляли, как стало известно позже. И Елену Григорьевну арестовывали и ссылали в Сибирь. И сын Игорь, брат Лели, все еще валил в тайге лес, вернулся в 1956-м. Одна дочь уцелела – жена известного поэта.

– Едва отпоила ее валидолом. Хотела вызывать “Cкорую”, но мать категорически запретила.

Удивлена была, что высокие руководители не возмутились из-за такой аварии, и снова обвинила деверя:

– Степан, пьянчуга, сбежал, когда увидел, что из-за него случилось.

Степана за столом не было. Он сидел на кухне – подсобным рабочим: носил из сарая дрова для плиты (газа еще не было).

А судьба Степана не менее тяжелая, чем у Елены Григорьевны. В войну попал в плен, работал в Руре в шахте. Рассказывал: выжил только потому, что подружился с мастером, научил его гнать самогон. Утром в воскресенье (выходной все же был) немец под свою ответственность забирал пленного, и тот из приготовленной браги выгонял первоклассный самогон. Выпить Степану он, однако, не давал, чтобы не унюхали охранники, но обедать сажал за семейный стол. А в будни временами в забое совал тайком, чтобы не видели охранники и пленные, бутерброд – половину своего обеда.

Дома за Степана взялись кагэбэшники: в плену был? Сдался? В живых остался?

Спасал брата Петрусь: дошел до Пономаренко. Первый секретарь ЦК КПБ немало до войны посадил, как сейчас выясняется. Но некоторых и спасал. Из героев моего рассказа – жену Глебки, которая некоторое время работала у немцев на радио диктором (рассказывала: либо в Германию на каторжные работы, либо здесь вещай).

Он не оставил жену в беде: попросил для нее милости у Пономаренко.

Нина дружила с Лелей, но на тот домашний банкет не пришла: боялась показаться на глаза начальству, хотя и время, и люди были уже другими.

Многое в жизни забылось – но не этот юбилей.

Перевод А. КОЖЕДУБА

© "Литературная газета", 2002

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ

ПОЛИТИКА

СПОР-КЛУБ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛАД
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ
НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе "ЛАД":

Алесь КОЖЕДУБ
ДВЕ РУСИ

Владимир ПОЛЯКОВ
ПРОРЫВ
Заседание Высшего Государственного совета Союзного государства прошло в Москве.

Иван ШАМЯКИН
ПАМЯТНЫЙ ЮБИЛЕЙ

Юрий ВЕРЕМЕЕНКО
ДАВАЙТЕ ГОВОРИТЬ ДРУГ ДРУГУ АРГУМЕНТЫ

Владимир КОРОТКЕВИЧ
ПУТЬ С ЗЕМЛИ В НЕБО
Любовь ТУРБИНА
ЯВЛЕНИЕ “КРЫНИЦЫ”
Леонид ДРАНЬКО-МАЙСЮК
ЕВРОПА – ДЕТСТВО