На главную страницу
ИМЕНА
№18 (5923) 14 - 20 мая 2003 г.

КЛАССИКА


ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ПОЭТА

К 100-летию Николая Заболоцкого

1946-й. Год драматичный, странный, загадочный. Он подвел черту литературе военного времени. “Дом у дороги” Твардовского, “Возвращение” Платонова… Еще – “Далекие годы” Паустовского, “В окопах Сталинграда” В. Некрасова. Недавно поставлена точка в “Теркине”, в пришвинской “Кладовой солнца”, во второй, неокончательной и при жизни Ахматовой света не увидевшей редакции “Поэмы без героя”. Только что прозвучали песни Исаковского: “Враги сожгли родную хату...”, “Снова замерло все до рассвета...” И рядом – постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”, а на страницах “Октября” появится “Слово о полку Игореве” в переложении Заболоцкого. Ахматова и Зощенко – волею пленумов и собраний – погружаются в немоту. Заболоцкий все отчетливее ощущает силу своего нового поэтического голоса.

Он хотел только лишь вернуться в литературу, готов был с головой окунуться в переводы. Похоже, о своих стихах поначалу и думать не хотел. Но слово, произнесенное большим поэтом, всегда полно животворной энергии.

“Не пора ль нам, братия, начать...” – не только первая строка его переложения, но и указание. В 1946-м он действительно начал. Почти сызнова.

Приехать на два месяца в столицу из Караганды, уйти в хлопоты (Союз писателей, право жить в Москве), крутиться в рутине, под страхом высылки... И вдруг очнуться в Переделкине, на даче знакомых.

Весна. Березовая роща, ивы, ели, клены. “По колено затоплены тополи”, “сумасшедшая стонет сирень”... Это не только привычное пробуждение природы. Это и “оттаивание” его души.

Петух запевает, светает,
пора!
В лесу под ногами гора
серебра.
Там черных деревьев стоят
батальоны,
Там елки как пики,
как выстрелы – клены...

“Утро” 1946-го. Обычное переделкинское утро. И утро его новой поэзии. Первую строку можно прочитать как обращение к “музе”. Четвертую – как эхо “Столбцов”:

Прямые лысые мужья
Сидят как выстрел
из ружья...

Ошеломительное сравнение 1928-го. Слово “прямые” рядом с ним становится ощутительным до осязания. И здесь не только прямые спины, но и застывшие фигуры в “оглохшей” тишине. В 1946-м в строчках пробуждается движение. Все стихотворение – картинка, которая “оттаивает”, оживает, начинает шевелиться... Сначала тихо:

Колеблется синий
На нитке паук...

Потом звонко:

И девочка в речке играет
нагая
И смотрит на небо, смеясь
и мигая...

“Выстрел” в 1946-м будто противопоставлен “выстрелу” 1928-го. И не только потому, что росток “выстреливает” из семечка или из черенка, прежде чем “заматереет” в древесной мощи, и не только потому, что стройный ствол и “кипа” веток (с “выстрелившими” почками) могут напомнить разлетающийся дробовой заряд. Но и потому, что сравнение полнится весенним гомоном, гулкими ударами дятла, лесной разноголосицей.

Его ранняя поэзия зрима и осязаема.

Сидит извозчик,
как на троне,
Из ваты сделана броня,
И борода, как на иконе,
Лежит, монетами звеня.
А бедный конь руками
машет,
То вытянется, как налим,
То снова восемь ног сверка
ют
В его блестящем животе.

Стихотворение “Движение” 1927 года. Но это движение “на месте”, движение, застывшее на футуристическом полотне. В 1946-м все оживает, грохочет, переливается...

И свистит и бормочет весна.
По колено затоплены тополи.
Пробуждаются клены от сна,
Чтоб, как бабочки, листья
захлопали.
И такой на полях кавардак,
И такая ручьев околесица,
Что попробуй, покинув чердак,
Сломя голову в рощу
не броситься!

(“Уступи мне, скворец,
уголок...”)

И этот мир не просто движется. Он двоится, дробится, множится. Язык с невероятной точностью схватывает и картину, и “слоение” смыслов. “Гроза” начинается классическим описанием:

Содрогаясь от мук, пробежала
над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась,
и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе
облачный вал шевелится,
Низко стелется птица,
пролетев над моей головой.

И вдруг все оборачивается не только встряской природы, но и муками рождающегося слова:

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь
вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли
и медлительное появленье
Первых дальних громов – первых слов на родном языке.

То же “слоение” в “Слепом”, в “Читайте, деревья, стихи Гесиода...”. В тридцатые, когда Заболоцкий превратился в поэта-натурфилософа, он научился видеть тайную двойственность мира:

...И я, живой, скитался
над полями,
Входил без страха в лес,
И мысли мертвецов
прозрачными столбами
Вокруг меня вставали до небес.
И голос Пушкина был
над листвою слышен,
И птицы Хлебникова
пели у воды.
И встретил камень я.
Был камень неподвижен,
И проступал в нем лик
Сковороды.

(“Вчера, о смерти
размышляя...”)

Когда-то Вяч. Иванов торжественно возвещал: поэт должен удалиться от черни, дабы в одиночестве ощутить древний миф и – через свое слово – вернуть его людям. Но если поэт не сам удаляется от мира, а его удаляют? Если путь его лежит не на Олимп, но в ад земной? Что он открывает? Что происходит с его зрением?

Заболоцкого этот путь ждал в 1938-м:

“На четвертые сутки, в результате нервного напряжения, голода и бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка. Помнится, я уже сам кричал на следователей и грозил им. Появились признаки галлюцинации: на стене и паркетном полу кабинета я видел непрерывное движение каких-то фигур. Вспоминается, как однажды я сидел перед целым синклитом следователей. Я уже нимало не боялся их и презирал их. Перед моими глазами перелистывалась какая-то огромная воображаемая мной книга, и на каждой ее странице я видел все новые и новые изображения. Не обращая ни на что внимания, я разъяснял следователям содержание этих картин. Мне сейчас трудно определить мое тогдашнее состояние, но помнится, я чувствовал внутреннее облегчение и торжество свое перед этими людьми, которым не удается сделать меня бесчестным человеком”.

Душевное недомогание – это не обязательно “хаос”. Это часто – шаг в иное время, иное пространство. В душевном здравии мы не замечаем, как наше восприятие “дотягивается” до реальности. Недомогание, когда душа способна дотянуться до мира лишь одним своим краем, дает ощущение другого пространства и другого времени. И раз увидев “разнослойность” окружающего, ты сможешь лицезреть ее и в ином, “нормальном” душевном состоянии.

В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед...

Точно запечатленное состояние: чудное Переделкино после лагерной жизни. Но теперь (роща) и тогда (страдания и беды) – два разных пространства или два разных времени – в глазной хрусталик входят одновременно.

В облике Заболоцкого не случайно видели “учителя математики”. Мир его стихов – даже самых магических – геометричен. “В этой роще березовой” – точка А, “вдалеке от страданий и бед” – точка В на достаточно большом расстоянии. Но “модель мира” от строфы к строфе усложняется. “Пролетев над поляною и людей увидав с высоты...” – эта строка меняет “точку обзора”. Мы видим мир не в земной плоскости (близко – далеко), но “с высоты птичьего полета”. А дальше – втискиваемся в “микромир” и опять – со взрывом – выходим на земную, уже изломанную, искореженную поверхность:

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.

От строфы к строфе нарастает энергия стиха, его напор, и вот уже разные “точки обзора” сливаются в одном кадре:

Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.

Мир слоится. Образ наплывает на образ. Так иногда в кинематографе сквозь одно изображение может “просвечивать” другое, третье... Это почти нечеловеческое зрение. Хотя и взгляд человека – снизу вверх (смертельное облако над стремительным полетом птицы) – здесь тоже запечатлен.

Математики давно изобрели многослойные миры. Прошлое, которое становится “изнанкой” настоящего, – это “лист Мёбиуса”. Или “бутылка Клейна”, где узкое горлышко врезается в широкий “бок” и выходит наружу через “дно”.

“В этой роще березовой” (сейчас), “вдалеке от страданий и бед” (лагерное прошлое, мировая война). Пространства разных времен. Им трудно сосуществовать в душе. Разные слои мира, соприкасаясь, могут родить взрыв (“И смертельное облако тянется...”). И внешний мир “втягивается” в “узкое” пространство, он “вворачивается” внутрь мира маленького (“...в моем сердце разорванном голос твой запоет”) и находит свое начало.

Есть одна отрада в этом изогнутом мире. Он способен уйти от мучительной “телесности”, которая не умеет делить пространство, а значит, уйти от смерти. Как не вспомнить катастрофические кинокадры: два поезда мчатся навстречу, сталкиваются. Вагоны, выламываясь из стройного ряда, летят, переворачиваясь, под откос. Но вот два луча. Они пересекаются и – “в звезду вошла звезда”. Или несколько звуков. Они сходятся – и звучит единый аккорд.

Часто Заболоцкий будет писать и вполне “обычные” стихи. Но сюда, в эту поэтическую “топологию” его будет тянуть постоянно: “Прощание с друзьями” (настоящий “лист Мёбиуса”), “Петухи поют” (Мёбиус с несколькими “перекрутками”), “Можжевеловый куст” (еще более сложно изогнутое пространство):

Я заметил во мраке
древесных ветвей
Чуть живое подобье
улыбки твоей...

Он научился видеть не мир тел, но мир энергий и волн. И здесь нет трагической несовместимости мира вещного. Мир волн также зрим. Но это зримые звуки. В 1947-м он напишет “Творцы дорог“. Почти воспоминание о лагерном прошлом. И как зазвучат здесь тела!

Есть хор цветов, неуловимый
ухом,
Концерт тюльпанов
и квартет
лилей.
Быть может,
только бабочкам
и мухам
Он слышен ночью посреди
полей.
В такую ночь, соперница
лазурей,
Вся сопка дышит, звуками
полна,
И тварь земная музыкальной
бурей
До глубины души потрясена.
И, засыпая в первобытных
норах,
Твердит она уже который век
Созвучье тех мелодий,
о которых
Так редко вспоминает человек.

“Созвучия мелодий”. Музыка четвертого измерения, где звук не следует за звуком, но все они уже сразу есть. Они “сосуществуют” в одной точке. В них нет раздора. Нащупав словом этот мир, Заболоцкий все время будет к нему возвращаться. Потому и в год 1946-й, трудный, драматический, после взрывов, смертельного облака, разорванного сердца – все приходит к мажору:

И над рощей березовой,
Над березовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких
ветвей...

Где под каплей
божественной
Холодеет кусочек цветка, —
Встанет утро победы
торжественной
На века.

Сергей ФЕДЯКИН

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС
ОБЩЕСТВО
ТОЧКА ЗРЕНИЯ
ЛИТЕРАТУРА
ИМЕНА
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
НАУЧНАЯ СРЕДА
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ИМЕНА:

Борис ЛЕОНОВ

Сергей ФЕДЯКИН
ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ПОЭТА

Юрий ЧЕХОНАДСКИЙ
НАШЕ ВАМ С КИСТОЧКОЙ, ПОДПОЛЬНАЯ ЦЕНЗУРА!