На главную страницу
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
№19 (5924) 21 - 27 мая 2003 г.

ДОБРО И ЗЛО МАССОВОЙ КУЛЬТУРЫ

Антон МЕНЬШОВК массовой культуре чаще относятся с пренебрежением. Но она явление более сложное, чем кажется, и надо еще долго размышлять, чтобы сделать вывод, в какой пропорции содержатся в ней “польза” и “вред”. Эта актуальная тема обсуждалась на заседании клуба “Свободное слово” в Институте философии. Мы публикуем наиболее интересные мнения.

“УСПЕХ КАССЫ”

Валентин ТОЛСТЫХ, доктор философских наук. Я с уважением отношусь к понятию “массовая культура”, о которой нередко говорят свысока, что не совсем правильно. Хотя бы потому, что она детище “массового общества”, появившегося в XX веке, который, по точному определению Ортеги-и-Гассета, является эпохой “восстания масс” и “дегуманизации искусства”. По этому поводу можно огорчаться, негодовать, как и по поводу созданной в этом веке “потребительской цивилизации”, но вряд ли разумно этот объективный факт недооценивать.

Что касается “добра и зла”, тут тоже не все просто. Задолго до того, как появилась “массовая культура”, большие мыслители – такие, как Руссо и Лев Толстой, – задавали и пытались ответить на вопрос: способствуют ли они прогрессу общества и нравственному совершенствованию человека? Спор этот давний, в наше время он еще острее и злободневнее.

Что выиграли мы от того, что на смену “сусальному” и очень “идеологичному” соцреализму пришел и воцарился капреализм с культом жестокости и моральной вседозволенности? Чем нынешняя “чернуха” лучше прежней “белухи”, а “секс без любви” лучше “любви без секса”? Какую свободу и свободу чего мы обрели в сфере духа? Я имею в виду именно культурный смысл и позицию искусства, которое по старым гуманистическим меркам призвано помогать человеку жить и выжить, стать добрее, чище и счастливее. Почему угол человеческого падения в современной массовой культуре явно доминирует над углом возвышения?

В прежние времена наша элита об этом думала. Когда Г. Козинцев предложил различать “успех культуры” и “успех кассы”, он имел в виду не только право художника на самовыражение и проблему самоокупаемости искусства. Его больше интересовал культурный и нравственный эффект воздействия произведения искусства.

Какую свободу и свободу “от чего” мы обрели, обрушивая на людей мутный поток макулатуры, и – что особенно важно – из какого представления о человеке, добре и зле мы при этом исходим?

ПРАВО НА РАЗВЛЕЧЕНИЕ

Кирилл РАЗЛОГОВ, доктор искусствоведения. В 1983 году я написал статью “О развлечении и развлекаловке” для “Искусства кино”, где пытался доказать право отечественной аудитории на развлечения. В 80-е годы были дискуссии по поводу развлекательности в искусстве: да, если кто-то хочет слушать эстрадную музыку, пусть слушает; если кто-то хочет смотреть комедии Гайдая – пусть смотрят. Но не будем путать массовую культуру, это заведомо низменное и малозначительное явление с классической культурой, с классической литературой XIX и XX веков, которая единственно определяет пути спасения человечества.

Вся просветительская культура, представителями который мы в какой-то степени являемся, лелеяла надежду, что когда наконец некультурные массы научатся читать, то они не милорда глупого, а Белинского и Гоголя с базара понесут. Этот импульс был свойствен французским энциклопедистам, вообще всей классической культуре светского периода хотя бы по той простой причине, что на культурной картине мира того времени была культура читающей и пишущей публики, культурных и образованных людей и вся остальная культура.

Как только некультурный человек научился читать, он, конечно, не стал читать Белинского и Гоголя, а заказал себе Пинкертона, Маринину, Донцову, женские романы – все то, что очень многие читают в метро, поездах и самолетах, и то, что я покупаю в аэропорту между двумя самолетами.

В XX веке массовая культура набирала обороты. Есть две трактовки. Одна соответствует трактовке авангардистского искусства: да, через 20 лет массовая культура становится достоянием художественного авангарда и добивается признания. Вторая трактовка более, может, заниженная, но тоже обоснованная: люди, любившие “Битлз”, когда им было 15, в 40 становятся теми, кто определяет в обществе, что такое хорошо и плохо. И они, естественно, помнят, какое значение для их собственного развития это художественное явление имело, и они наконец-то понимают, что вот это действительно было то определяющее, что отметило собой культуру десятилетия или столетия, и так далее. И та, и другая версии перекликаются.

Суть в том, что взаимодействие между этими двумя слоями культуры постепенно сдвигалось в сторону массовой культуры.

Поэтому сегодня культура для образованных, грубо говоря, культура читающей и пишущей публики – это такая же субкультура, как культура эскимосов или культура детей восьмилетнего возраста. И трагедия, собственно говоря, интеллигенции состоит в том, что, если раньше она определяла, что такое хорошо и что такое плохо в культуре, сегодня это определяют совершенно другие люди и по-другому. На самом деле это определяет касса в разных превращенных формах – касса чистая в кинематографе, касса через рекламу на телевидении, касса через… потому что для самого произведения абсолютно все равно, откуда будут получены пять миллионов долларов на постановку фильма – от одного филантропа, который тебе их даст в руку, или пять миллионов человек заплатят по доллару.

В классической модели успех культуры, определяла читающая и пишущая публика, люди, которые умели читать, они же умели писать. Они читали друг друга, и они определяли, что такое хорошо и что такое плохо. А вообще критериев качества и систем оценок произведений есть очень много. Место в определенном сообществе, положение в господствующем художественном направлении, стечение обстоятельств и так далее. Но касса становится все больше и больше основным критерием. Так же как основным критерием оценки социального веса человека у нас на глазах стало не его положение в номенклатуре, как было в традиции, и не его положение в культуре, как было в диссидентстве интеллигентском, против этой традиции, а количество денег, которыми он располагает.

Чрезмерное эстетическое восприятие препятствует адекватному восприятию и пониманию массовой культуры.

Массовая культура в моем ее понимании – культура универсальная. Так же как в известной мере универсальная культура для образованных. Но культура для образованных объединяет именно образованных, которые выстраивают некие то, что называется универсальные общечеловеческие ценности. А массовая культура объединяет всех, в том числе и образованных. Потому что секс, насилие, желание, отказ от желания, счастье, семейное счастье, то, да се – это интересует всех, хотя образованный будет всячески сопротивляться наслаждению, которое он испытывает при контакте с произведениями массовой культуры. Ему будет внутренне противно, что он получает от этого удовольствие, поэтому он будет всячески останавливать себя в этом.

Я читал Акунина и Донцову для удовольствия. Донцову я выдержал два с половиной романа, на третьем мне стало скучно, а Дашкову я читал полное собрание сочинений, также, как и Маринину. Я делал это для удовольствия, хотя одновременно я занимаюсь и изучением этого.

ГАЙДАЙ И ТАРКОВСКИЙ

Нея ЗОРКАЯ, доктор искусствоведения. Что мы выигрываем? Мы, которые занимаемся массовой культурой и которые сегодня ставим вопрос о добре и зле, выиграли прежде всего правду. И абсолютно прав Кирилл Эмильевич, увы, единственный критерий, – кассовый успех – он и был всегда, и в советское время он просто запудривался и замазывался. В Госкино, в отделе проката, сидели настоящие специалисты.

Они умели калькулировать. Они давали и какой-то заказной фильм, который собирал, скажем, 5 миллионов зрителей, и Тарковского, который давал 12 миллионов, и “Трембиту”, которая давала семьдесят миллионов. Но это все было за закрытыми их кабинетными окнами. Сейчас все ясно.

Возникает вопрос – что делать? Нужно обратить внимание все-таки на процесс самый важный и самый интересный, процесс дифференциации этих массовых видов. Ведь они тоже подвергаются каким-то серьезным сущностным изменениям. Я имею в виду не оценки, а факты.

Возьмем явление Акунина. Это очень интересный феномен внутри массовой культуры. Что это все-таки явление чтива, а не художественной литературы, это ясно. Но это чтиво очень высокого качества, которое захватило серьезные слои “среднего класса”, включая даже достаточно высокие интеллигентские уровни. Фандорин – очень интересный, замечательно интересный персонаж сегодняшнего масс-культа. Важно то, что литература такого уровня, на которую способен талантливый мистификатор и мимикрист Акунин, охватывает массовые слои.

Теперь много непредсказуемого, например, театр. Сейчас идет театральный бум. Билеты достать в театры даже в больших провинциальных городах очень трудно. В театрах аншлаг. Театр в принципе по определению форма элитарная. Он не может быть массовым. Потому что ограничение пространства, дороговизна билетов, необходимость похода и т.д. Но если брать в массе, если брать общую сумму “человекопосещений” театра, то это действительно совершенно новое явление.

Над Гайдаем критика смеялась, издевалась или игнорировала его. Да, это грубая режиссура. С точки зрения режиссерского мастерства Гайдай не Тарковский. Но у него другие достоинства – потрясающий ритм, потрясающий юмор, и, самое главное, “Бриллиантовая рука” за 30 лет до сегодня сигнализировала о глобально распространенной коррупции.

ТЕЛЕВИЗИОННАЯ ЖИЗНЬ

Вадим МЕЖУЕВ, доктор философских наук. Во-первых, массовая культура не только искусство, но и информация, реклама, массовый туризм, разного рода развлечения и празднества и еще многое другое. Во-вторых, не все, что востребовано многими в сфере культуры – например, фольклор, поговорки и пословицы, религиозные верования, даже сам разговорный язык, – является массовой культурой.

Ее можно, конечно, определить как культуру, рассчитанную на массовое восприятие. Вопрос в том, кого считать “массой”. В этом вся проблема. Масса – это не просто “много людей”. Не всякое человеческое множество является массой.

О массах заговорили во второй половине ХIХ в., и первым здесь был, пожалуй, Ницше, для которого само слово “масса” (или “стадо”, как он ее называл) самое ненавистное. У философов это слово обрело сугубо негативный смысл (вспомним хотя бы “Восстание масс” Ортеги-и-Гассета).

Что же касается культуры – во всяком случае, европейской, – то появление масс и возникновение массового общества было воспринято наиболее выдающимися философами ХХ века как причина глубочайшего кризиса этой культуры, как предвестник ее неизбежного заката и гибели.

Что же такое масса? Это не класс, не сословие, не народ и не нация. Масса противостоит не столько элите (она как раз предполагает существование элиты), сколько народу и нации, являясь, по существу, их отрицанием. Если народ можно определить как коллективную личность (это как бы одна личность на всех), то масса – это безличный коллектив, скопление “атомизированных”, безразличных друг другу людей (“толпа одиноких”), связанных между собой чисто внешними и формальными узами.

Толпа – наиболее распространенный пример такой массы. Масса не связана внутри себя никакой общей для всех жизненной программой, единой системой ценностей, целей и смыслов. Поэтому она всегда нуждается в руководстве извне, в организующей и направляющей ее силе.

Массовая культура обращена к аудитории, лишенной отчетливых этнических и национальных признаков, пытаясь вызвать у нее однотипную, однозначную реакцию. Совместный характер восприятия, когда малознакомые и ничем не связанные между собой люди как бы сливаются в едином и общем для себя эмоциональном отклике, – специфическая особенность приобщения к массовой культуре.

Понятно, сделать это легче, обращаясь к самым простым, элементарным чувствам и настроениям людей, не требующим серьезной работы головы и самостоятельных духовных усилий. В искусстве, рассчитанном на массы, ищут по большей части источник бездумного веселья, ласкающего слух и зрение зрелища, заполняющего досуг развлечения, удовлетворения поверхностного любопытства, а то и просто “ловли кайфа”.

Достигается эта цель не столько словом (тем более печатным), сколько изображением и звуком, обладающим значительно большей силой эмоционального воздействия на сознание масс. Они-то и являются языком массовой культуры. Письменное слово, конечно, сохраняется, но сильно девальвируется в своем значении.

Ленинская фраза о кино как самом важном из искусств не случайна. С помощью изображения и киномонтажа куда проще и легче манипулировать сознанием масс, чем посредством словесной агитации и пропаганды. Сегодня, наверное, он сказал бы, что главное из искусств – это телевидение.

Массовое общество из читающего постепенно становится глазеющим (социологи отмечают обратную связь между чтением и просмотром телепередач), а на смену письменной (книжной) культуре постепенно приходит аудиовизуальная, основанная на восприятии зрительных и звуковых образов.

Человек, сознание которого сформировано восприятием зрительной информации, теряет способность видеть умом, мыслить, рефлектировать по поводу увиденного. Он видит, но не понимает, зрит, но не мыслит. Зрением он заменяет воображение, которое еще Кант считал главной способностью мышления. Таким сознанием легче манипулировать, внушать ему все, что угодно манипуляторам.

Парадоксально, но факт: с увеличением объема аудиовизуальной информации, оседающей в головах массового зрителя и слушателя, его способность запоминать, осмысливать и анализировать эту информацию не усиливается, а, наоборот, снижается до минимума.

Люди, потребляющие информацию в ее телевизионном изображении, вообще отучаются отличать то, что им показывают по телевидению, от реальной жизни.

ВЫСОЦКОГО – ПО РУБЛЮ

Виктор ДАНИЛОВ-ДАНИЛЬЯН, доктор экономических наук. Насчет перехода от соцреализма к капреализму. Ключевым словом для ответа на этот вопрос и многие другие метафизические вопросы должно быть слово “рынок”. Соцреализм – искусство, в значительной части никому не нужное, его никто не покупает. Оно нужно только власти. А капреализм, как все при капитализме, это рынок. Это явление, которое пользуется спросом. Навязывание и рынок – та оппозиция, которая должна характеризовать отличия между соцреализмом и капреализмом.

У Высоцкого есть слова: “Я не люблю манежи и арены, на них мильон меняют по рублю”. Меня всегда интересовало: понимал ли Высоцкий, что никого так по рублю не меняют, как его? Вот номер один в разменном пункте по рублю и по копейке – это Высоцкий, типичный представитель массовой культуры, но своеобразной массовой культуры, возникшей в рамках социалистического общества, на фоне соцреализма, как противопоставление ему.

Массовая культура не способствует “дорастанию” до подлинной культуры. Наоборот, она воздвигает барьер по дороге к массовой культуре. То, что находит массовая культура, достаточно часто применяется в подлинной культуре, но всегда в некоем сильно преображенном виде. Для Шнитке массовая музыка была синонимом дьявола. И всякое появление соответствующих интонаций в полистилистике Шнитке всегда символизирует появление злых сил. Но не обязательно так. Можно найти сколько угодно примеров, когда без всякого знака “минус” то, что найдено в массовой культуре, используется в подлинной культуре. А вот наоборот не бывает. Наоборот бывает только опошление, только снижение, только искажение до полной бессмыслицы, только использование некоего клише, найденного в подлинной культуре в чисто коммерческих целях. Массовая культура – это то, что продается.

ПОШЛОСТЬ И КИТЧ

Виктор ВАНСЛОВ, доктор искусствоведения. Очень часто под массовой культурой подразумевают некий низкопробный ширпотреб, предназначенный для людей низкого интеллектуального уровня и низкой культуры, преимущественно развлекательного характера.

Но понятие массовой культуры шире по объему. Она включает все те виды искусства, которые по природе своей предназначены для всего населения и охватывают нас повседневно и ежечасно в окружающей нас среде. Сюда относится и дизайн, и декоративно-прикладное, и оформительское искусство, изделия народно-художественных промыслов, народное творчество.

Что есть добро и что есть зло в массовой культуре? В ней очень много добра. Например, народная песня, изделия народно-художественных промыслов. Вообще все образцы народного искусства, созданные в прошлом, но живущие в современной культуре, включены в массовую культуру.

Что же является злом? Прежде всего всякого рода примитив. Например, в роке, где бессмысленное повторение глупых слов на мотив элементарной мелодии из двух-трех звуков просто убивает сознание человека. Пошлость, дурновкусие и разного рода китч, сувенирные подделки под народные художественные промыслы, агрессивность и стадность рок-сборищ – вот это зло. Вообще все то, что закрепляет неразвитое сознание.

Есть художники, работающие только в серьезной музыке или только в массовой песне. Но есть художники, которые в равной мере работают в той и другой области успешно. Можно напомнить Шостаковича, писавшего симфонии и массовые песни, эстрадно-джазовые сюиты. Это две различные стороны единой художественной культуры. И противоречие между ними возникает только тогда, когда возникает примитив, пошлость, дурновкусие, агрессивность и стадность. Бороться с этим нужно, но трудно. И вряд ли можно это сделать проповедью, и поучениями, и запретами. Тут должно само общество измениться, чтобы эта противоположность могла исчезнуть.

В ИСТОРИЮ – ЧЕРЕЗ СЕКС

Николай КИЯЩЕНКО, доктор философских наук. Рухнула вся система ценностей в нашей стране. Между народным искусством, этническим искусством и культурой и массовой культурой ох какая пропасть может вырасти, которую нам всем вместе не засыпать ничем. Потому что если рушится система ценностей, как у нас случилось, когда стал рушиться СССР, мы все оказались на плюральном поле культуры и мы все растерялись.

Потому что мы все ели одну “соцреалистическую кашу”. Немногие имели возможность бывать за рубежом и там видеть другое искусство и другую “кашу”. А мы оказались в растерянности. И она преследует нас до сих пор, потому что системы ценностей сейчас нет. Вот на автобусной остановке вывесили большой плакат: “Войти в историю через открытый секс”. Вот это ценность теперь, оказывается, номер один.

Первым понятие “массовая культура” употребил даже не Ницше, а Шиллер и Гёте. Они уже предчувствовали, что грядет это явление, которое к нашему времени превратилось в глобальную проблему современности.

Я в школе работаю и вижу, что теперешние школьники – это нечто чудовищное. Они читают только Дашкову, Донцову, Маринину и т. п. Посмотрите, к чему сейчас Филиппов, наш министр образования, сводит все гуманитарное образование в школе!

МЕРТВАЯ ХВАТКА

Людмила САРАСКИНА, доктор филологических наук. Начну с анекдота. Доярка Марь Ивановна звонит на армянское радио и просит: “Пожалуйста, передайте 5-ю симфонию Шнитке”. Армянское радио отвечает: “Доярка Марья Ивановна, не выпендривайтесь и слушайте полагающийся вам “Полонез Огинского”.

У меня от всего сказанного возникло впечатление, что как на армянском радио сидит какой-то очень серый и мордатый дядя, управляющий процессом, так и в масс-культе сидит кто-то серый мозгами и мордатый душой и управляет процессом. Думают, что рынок – это некий такой закон природы, что Бог пришел и сказал: с 1992 года будет рынок, и он будет тотально распространяться на массовую культуру и на культуру вообще в целом. Я не думаю, что это такое просто провидение Господне, что вот отныне, и присно, и во веки веков. Все-таки дело уже очень приватизировано, очень схвачено для манипуляции человечеством и нами.

И все наши разговоры о том, что и художественная самодеятельность – хорошо, и рок – хорошо, и вот это – хорошо. Ну конечно, хорошо. Когда оно не тотально, не навязывается и не надевается мне на голову. Но когда оно тебя хватает за горло и душит и когда кто-то распоряжается, что любое мое включение телевизора мне посылает только вот это – извините, это уже не рынок, а это уже кто-то решает за меня, как мне развлекаться и на что мне тратить свои деньги. И у меня такое ощущение, что все-таки эта манипуляция происходит очень активно и очень персонально.

Я была бы несправедлива, если бы не спросила: а в чем вина деятелей высокой культуры? Почему массовая культура нас хватает за горло?

ЛЮБЛЮ ОБЕИХ Я ЛОЛИТ

Вадим РАБИНОВИЧ, доктор философских наук. Пугачеву люблю. Апину люблю. Лолиту (как Набокова, так и артистку) люблю. Люблю самое низменное, самое пошлое, самое возбуждающее. Все это я люблю. Но одновременно хорошо отношусь к Гамлету, к Дон Кихоту, к высокой литературе, к Толстому. То есть люблю все.

В том-то все и дело! Но что здесь низ и верх – я тоже не различаю. Потому что, когда я люблю, эти понятия верха и низа не различаю. Потому что люблю.

Паракультурное явление, оно в виде массового искусства или что-то в этом роде по природе таково, что рассчитано на особого читателя и на особого автора, который это пишет, и таким образом рассчитано, что он осуществляет свои тайные упования. Он прочтет эту речь, и ему становится хорошо, поскольку он, слушая романс “Были когда-то и мы рысаками”, воображает себя тем давним рысаком, каким, как ему кажется, он был лет 40–50 тому назад. Вот, собственно, механизм рецепции (извините за ученое слово) произведений так называемой низкопробной, а на самом деле очень хорошей литературы, которая лечит. То есть которая заставляет человека жить не в мраке и не выть плачем Ярославны, который всегда бывает на всяких дискуссиях (“до чего же плохо все у нас пока, и куда же смотрит наш родной ЦК”).

Я два раза слушал Вертинского. Один раз в Сызрани, а второй – в Яре, в гостинице “Советская” за год до его смерти. И вот пришли туда “бывшие” в этих вылинявших норковых воротничках, с бархатными, плюшевыми рюшками на платьях, уже полулысые старушки… И вдруг он поет “Над розовым морем вставала Луна, во льду зеленела бутылка вина”. Низкопробнее не придумаешь, хотя это и написал Георгий Иванов, замечательный поэт. И вот они все кайфовали, потому что они переносились в ту жизнь, когда эти дамочки были тоже, извините, рысаками. Вот что происходит. Человек там чувствует себя уместно, и внезапно осуществляются его чаяния.

Массовая культура – это такое место, где удовлетворяются моментально человеческие чаяния, когда человек в беде. И человеку становится хорошо, и он уже не думает, что за чем следует, это не имеет никакого значения.

Когда говорят про Пушкина, что он создатель великого русского языка, это неверно, потому что создатель русского языка – Барков. Хотя все его современники говорили так. Почему? Потому что Барков говорил об общечеловеческих ценностях. И поэтому его понимали все.

КИНО И ОРУЖИЕ

Игорь МИХАЙЛОВ, политолог. В свое время голливудский режиссер Занук сказал, что мы с Советским Союзом воевать не будем, мы будем посылать туда американские фильмы. Правдивость и справедливость этих слов я оценил года четыре назад в Стэнфорде, когда в такой же аудитории шла дискуссия о политике и культуре. Что касается массовой культуры, то американские журналисты заявляли: “А чего вы хотите? У нас каждый пятый неграмотен, и мы должны на потребу дня давать то, что мы даем”. Это было очень неожиданно, я не ожидал, что американцы сами себя будут активно критиковать. Критикуют. Более того, считают, что их массовая культура несостоятельна, а куда двигаться, они не знают. Хотя на Бостонский филармонический оркестр ходят люди с партитурами и с нотами, читают и одновременно следят, как Ростропович дирижирует.

Все-таки когда мы говорим о высокой культуре, наверное, нужно вспомнить, что высокая культура оперирует эмоциями. А массовая культура оперирует инстинктами. И вот это, мне кажется, очень важный тезис, который нужно не забывать, потому что мы страна сдавшаяся, мы полностью сдались западной массовой культуре, причем худшему варианту этой западной культуры. Потому что приезжают из Америки сюда специалисты, они говорят: “Зачем вы это все покупаете? Почему вы покупаете эти ужасные кинофильмы, которые у нас почти никто не смотрит?” Это вопрос очень серьезный, потому что мы опять возвращаемся к тому, о чем говорил Занук: “Мы будем посылать им это кино”. И они нам его посылают.

ДОСТОЕВСКИЙ И МАРИНИНА

Марк МАСАРСКИЙ, председатель Совета предпринимателей при правительстве и мэрии Москвы. Когда на Франкфуртской книжной ярмарке оценивали самую многотиражную российскую писательницу в переводах на другие языки Маринину, ее журналисты спросили, какое послание современникам она зашифровала в своих произведениях. Она самокритично ответила: “Я вам что, Достоевский? Я рассказываю о технологии раскрытия преступлений”.

Лотман, противопоставляя текст и нетекст, говорил, что с точки зрения семиотики в любом человеческом сообществе циркулируют либо тексты, либо нетексты, что текст, или произведение элитарной культуры, ориентирован на метаязык, а нетекст, или произведение массовой культуры, – на естественный язык и связан с реальностью теснее.

Чем все-таки отличаются, если в семиотических терминах, если сопоставлять элитарное искусство, или Текст с большой буквы по Юрию Лотману, и нетекст, пусть даже записанный, но все равно нетекст, не вошедший в коллективную память культуры? Отличается тем, что массовая литература ориентирована на средний образец, на уже достигнутый, это не вершина достижений, но и не низкое. Это среднее, усредненное.

Вот здесь пинали все Акунина и Полину Дашкову. Я прочитал все у них с аналитической той же потребностью. Их можно читать очень быстро, по диагонали. Но язык у них хороший, они пишут нормальными разговорными конструкциями, и сленга там не найдете. Да, примитивные сюжеты, да, прогнозируемые. А Александр Дюма на каком языке писал? А Потапенко, которого противопоставляли Чехову и который был намного более тиражным?

Высоколобое презрение к массовой культуре недостойно интеллигенции. Телевидение обрушивает на нас агрессивные образы и блокирует активность левого речевого, логического, критического полушария. Потому что действует, извините, закон физиологический – “закон отрицательной индукции ассиметрично действующего головного мозга”, при возбуждении правого полушария блокируется критичность и активность левого полушария. Вот и все. Правополушарность надо преодолевать повышением активности левополушарности.

ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ КУЛЬТУРЫ

Александр ЗАХАРОВ, кандидат философских наук. Для меня проблема массового общества и массовой культуры – это проблема не искусствоведения, а социологии и антропологии. Массовое общество – это сумма технологий. А что касается культуры, то это просто развитие культуры в условиях массового общества. Конечно, оно не нейтрально и испытывает влияние этих технологий. Но, по-моему, это не эстетическое понятие.

Если уж говорить об оценочных понятиях, то я бы согласился больше с зарубежными исследователями этих процессов, которые используют понятие не “массовая культура”, а “популярная культура”. Массовая культура включает в себя и элитарную, и популярную, а точнее говоря, способ производства и того, и другого. Различия между элитарным и популярным являются раз и навсегда заданными. С онтологической точки зрения они воспроизводятся каждый день. Это различие между элитарным и популярным отражает социальную и социально-политическую структуру общества. Элитарная, или высокая культура, или классическая, в сущности, была создана в конце XVIII–начале XIX века в ответ на стирание социальных и прочих различий, демократизацию общества. Все симфонические оркестры, филармонии, консерватории, музеи и прочее – все создавались в конце XIX – начале XX века во всем мире и в России.

Развитие массового общества в России началось в 40–50-е годы XIX века. Самого массового общества в России еще не было. Но русская интеллигенция наблюдала те процессы, происходившие в Западной Европе. И как следствие этого возникли первые оценочные отношения к тому типу культуры, которое создает массовое индустриальное общество. В основном были негативными. Герцен прямо писал: последнее слово западноевропейской культуры – это о

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
300 ЛЕТ САНКТ-ПЕТЕРБУРГУ
ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ЧЕЛОВЕК
ПРЕМИЯ
БЕЗЗАКОННАЯ КОМЕТА
ИСКУССТВО
ИНФОРМАЦИЯ
СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ "ЛАД"
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ