На главную страницу
ЛИТЕРАТУРА
№29 (5932) 16 - 22 июля 2003 г.

КРИТИКА: САМОУБИЙСТВО ЖАНРА?


ГЛУПОМУ НЕДОСТАТОЧНО

Что есть критика от Белинского до “младоботаников”

Лев ПИРОГОВ, обозреватель “НГ” – специально для “ЛГ”

Этой статьей мы продолжаем дискуссию о критике, открытую в № 28 “ЛГ” Павлом Басинским.

Я, конечно, понимаю: “Критика – это критики”. А государство –это Людовик XIV. И вопрос, робко спрятанный в подзаголовке, дурацкий. Но, видимо, не настолько, чтобы к нему изредка, во дни сомнений, не обращались лучшие мастера цеха. Ведь даже когда знаешь “что”, не обязательно знаешь “зачем”...

В статье с отчаянным названием “Граждане, послушайте меня...” (“Знамя”, № 5, 2003) Сергей Чупринин делится следующим откровением: “Единственная сфера, в которой мы являемся незаменимыми специалистами, – это сфера особенного (подзабывших о диалектике частного, особенного и общего отсылаю к вузовским учебникам и словарям)”.

Откровение, надо понимать, программное. Ведь “особенное” характеризуется тем, что актуализирует различия. Быть “незаменимым специалистом” в области различий значит задавать границы литературы как вида деятельности. Указывать писателям (и друг другу), чем заниматься можно, а куда лезть не след. А то развелось охотников... Вляпаться в чужую епархию.

“Нельзя же ведь, в самом деле, назвать полноценными литературными дискуссиями те пиаровские кампании на политической подкладке, что были развернуты в 2002 году издательством “Ad Marginem” вокруг романов А. Проханова и В. Сорокина?” – риторически вопрошает Чупринин в той же статье и выделяет ненавистное слово курсивом.

Тут, однако, следует уточнить, что кампанию вокруг романа “Господин Гексоген” (точнее, вокруг присуждения ему премии “Национальный бестселлер”) развернули вовсе не издатели (хотя они, конечно, были в ней заинтересованы и несказанно радовались удаче), а именно критики, причем главным образом “свои”, “вменяемые”, братья-либералы. Это-то и ранило чуткого Сергея Ивановича. Не случайно свою первую статью из условного цикла “Как нам реорганизовать критику” он посвятил именно прохановскому скандалу.

Разумеется, он не мог написать, что “свои” просто обмишурились, – с чего вдруг? Раньше ведь вполне удавалось не допускать “красно-коричневых” к информационным ресурсам, вполне “профессионально” их игнорируя. А теперь?.. Не задевает же, в самом деле, история с “превращением” издательства “Ad Marginem” и премии “Национальный бестселлер” каких-то таких настроений вобществе, замолчать которые не получается?.. Пришлось написать, что “Господин Гексоген” прославился не в результате публичной истерики, случившейся с гг. Агеевым, Архангельским, Немзером и иже помельче, а в результате “пиаровской кампании” на деньги “паука” Березовского...

Но неприятный осадок остался. В глубине души Сергей Иванович понимал, что ни Агеев, ни Архангельский, ни даже Немзер березовских денег, скорее всего, не брали. А значит, актуализация реакционно-патриотического дискурса в монополизированной “своими” информационной среде – это еще хуже, чем преступление, это стратегическая ошибка. И Чупринин решил заняться стратегией.

Итогом его длившихся полгода размышлений и стал тезис о том, что задача критиков – не пущать писателей и друг друга в “область общего”, то есть туда, где обретается сука-политика.

Нельзя варить козленка в молоке его матери, но нельзя также варить и мясо курицы в молоке коровы, дабы не искушать себя подобием. Строже всех этот завет блюдут критики “младофилологического” направления (по чупрининской классификации). “Младофилологов” интересует только жизнь букв. Однако при этом для них характерно (цитирую) “...демонстративное отталкивание от всего, что этими критиками маркируется как советское или специфически русское – т.е. и от литературы, под гуманистическим знаком создающейся в реалистической традиции...”

Этот побочный результат предпринятого Чуприниным исследования (наиболее последовательными критиками-“особистами” оказались антисоветчики и русофобы) его мало радует. Он пытается противопоставить “младофилологам” классы “колумнистов” и “академиков”. Однако “колумнисты” сильнее прочих оскоромились некошерным Прохановым, а собственные мысли об “академиках” повергают Чупринина в такую тоску, что именно после них он и задается вопросом: а зачем они вообще нужны, эти критики?..

И отвечает: а чтобы блюсти чистоту ремесла. Ведь критике без критиков никак нельзя: она – это они. Такой ответ идеален как для “академика”, тянущегося к “особому”, так и для “младофилолога”, отталкивающегося от специфического, но попробуем все-таки заглянуть в рекомендованные нам словари и учебники.

Во-первых, в словарях и учебниках советуют разделять понятия “критика” и “литературоведение”. Разница (по словам Г.О. Винокура), как “между барышней, составляющей букет из цветов, и ученым-ботаником”. Барышня, конечно, может вообразить себя “младоботаником”, но общественного значения ее занятию это нисколечко не добавит. А ведь, задаваясь вопросом, для чего нужна та или иная профессия, мы имеем в виду именно ее общественное значение, не правда ли?..

Во-вторых, словари и учебники сообщают: “Критика есть рефлексия над деятельностью и оценка ее с позиции некоторых ценностно-нормативных оснований”.

В этом определении привлекают внимание два момента. Во-первых, “деятельность”. Это значит, что критика (в отличие опять-таки от литературоведения) относится все-таки не к “текстам”, а к “произведениям”, то есть к поступкам. Во-вторых, “ценностно-нормативные основания”. Скажем, если философия Фуко сводилась к требованию, чтобы ему разрешили совокупляться с мужчинами, а философия Лиотара – к требованию власти и денег (по-нашему говоря, “грантов”), то каков же получается портрет “младоботаника”, назначившего себе в “ценностно-нормативные основания” постструктуралистский дискурс?..

Опустимся еще глубже. В специфических словарях и учебниках для самых маленьких говорится (я так запомнил), что непревзойденным идеалом русской литературной критики был В.Г. Белинский. А ведь он приверженец “персонажного подхода” – страшного греха, с точки зрения формалистов (так переводятся на конвенциональный язык чупрининские “младофилологи”). Мысль Белинского была направлена не столько на произведение, сколько на его прототипический контекст. Персонажи литературы были для него выразителями нравственного и социального опыта современников, он рассуждал о литературных образах и коллизиях так, словно бы это были живые люди и реальные обстоятельства “референциальной действительности”. Что и сделало его великим: современники тянулись к Белинскому как к учителю жизни, а не как к эстетику...

Что поделать, людям нравится сплетничать. Так они извлекают из жизни нравственные уроки, накапливают опыт. Но прежде чем случай из частной жизни станет предметом обсуждения, его надо пересказать. Для этого существует литература. Литературные коллизии и герои – это прежде всего универсальные объекты для сплетен. Без “персонажного подхода” (судить о герое не с позиций того, “как он устроен”, а как о живом человеке) критика теряет смысл, лишается опоры на внешние по отношению к литературе данные опыта, а “без ценностно-нормативных оснований, предзаданных или искомых, критика не существует” (так в словарях и учебниках).

Впрочем, “вульгарным социологом” Белинский, конечно, не был. Он считал, что главным предметом размышлений о литературе является все-таки не тема или идея, а пафос. Пафос – это волнение, которое одухотворяет мысль, придает ценность действию. Скажем, мы часто с недоумением либо скукой вспоминаем былые амурные приключения, но разве скучны или стыдны они были, когда назывались “любовью”?.. Благодаря пафосу литература способна не только аккумулировать данные опыта (с этим вполне справляются газета и телевизор), но и предохранять их от эмоционального выветривания, от энтропии. Без этого ее существование не имело бы никакой ценности.

Вообще, безусловной ценностью обладает только жизнь общества. Точнее, жизнь моего народа – моей семьи. Нам ведь все равно, будут ли наши дети литературно одаренными, если под угрозой их здоровье, – были бы живы! А сегодня “русский вопрос” стоит именно так.

Смятение и нервозность, наблюдаемые на протяжении последних лет в стане либеральной критики, вызваны тем, что представляющая их выбор литература все это время влачит жалкое существование. Либеральная идеология в искусстве связана с модернистскими ценностями (самовыражение, поиск нового), а эпоха модернизма закончилась. Культура вошла в “стадию насыщения”, когда никакие инвестиции (соросовские, интеллектуальные, информационные) не способны предотвратить стагнацию. Сколько бы ни тужился критик открывать “новые имена”, “новые направления” или “новые тенденции”, он только усугубляет этим кризис культурного перепроизводства. Любые инвестиции в систему губительны. Нужна перезагрузка.

Поэтому и пора вспомнить о “наивных”, доумственных, даже, если угодно, предрассудочных основаниях литературы. О том, что она все-таки должна “отражать жизнь”, а ее критика – соотноситься со “сферой общего”, то есть с болями и чаяниями общества.

Независимо от того, что щебечут из своей “сферы особого” всякие младофрукты и академики, это уже происходит. Литературная критика становится частью критики социальной, литературная борьба – частью политической борьбы. И неправда, что либералы в этой борьбе якобы не участвуют. Участвуют, еще как. Просто, обладая почти государственной монополией на средства “производства истины”, они хотят, чтобы их участия в этой борьбе не замечали чаще, чем раз в четыре года, во время выборов. Им ведь есть что терять...

Быть невидимым и потому неуязвимым – это тактика истребителя-бомбардировщика “Stealth”. Помнится, в девяносто восьмом в Сербии один такой сбили из обычной рогатки.

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
МИР И МЫ
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ПАНОРАМА
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПОРТФЕЛЬ"ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ЛИТЕРАТУРА:

Лев ПИРОГОВ

ИМЕНА

Александр ЯКОВЛЕВ
БЫЛО И НЕ БЫЛО

Игорь ПУППО
ВЕК УЛЫБКИ СВЕТЛОВА

Виктор ШИРОКОВ
ДЕФЕКТНЫЙ АЛФАВИТ