На главную страницу
телекАмпания
№ 33 (5844) 15 - 21 августа 2001 г.
ГЕРОИ ЭФИРА

Павел Горелов: “МОИ АМБИЦИИ НИКОМУ НЕ НУЖНЫ”

Таня ГЕЙНС

 

Он, пожалуй, чемпион по числу завистников. Вот ведь все думают, устроился человек при власти. На ухо Лужкову правильные слова нашептывает, бумаги нужные подсовывает, а заодно и телепрограмму ведет...

 

– Вы – филолог и литературный критик. А журналистом стали по призванию?

– Я журналист по тарификации, но не по призванию. Моя должность формулируется несколько иначе: ведущий телепрограммы “Лицом к городу”. Там не сказано, что я работаю тележурналистом. Программа “Лицом к городу” – особый жанр, и журналиста как такового там и не предполагается. Я в ней просто житель 12-миллионного мегаполиса и представляю его интересы, а не свои ТВ-амбиции.

– Сколько существует ваша программа, столько все обвиняют ее в комплиментарности. Считается также, что вы имеете на Лужкова влияние.

– За все годы работы с Лужковым я ничего у него не попросил. Был, правда, случай, когда просил за свою альма-матер. Лисовский и Корзун мне тогда сказали: “Ты свои проблемы решаешь?” Получился скандал. А дело было в том, что президент Академии наук искал помещение, где можно было бы сохранить тома книг от сырости, пока ремонтируют библиотеку. Я решил ему помочь, и это была моя единственная просьба за все годы близости к Лужкову. Во время эфира мы находимся рядом, но это не значит, что мы и после эфира общаемся.

– Аналогов вашей программе на других каналах нет. Чем оправдано ее существование?

– Особенность программы “Лицом к городу” в том, что это программа Лужкова. Для него она инструмент управления городом. То есть это одна из деталей механизма принятия общегородских и хозяйственных решений. Ему наплевать на ее телевизионность, а это никак не могут понять меняющиеся руководители. Лишь Попцов смог разобраться. Он как-то сказал: “Лицом к городу” не для критиков, не для интеллектуалов и не для журналистов. Я буду держать ее в эфире только для того, чтобы 1/3 москвичей-пенсионеров могла жить так, как она живет при Лужкове”. Я ему благодарен за то, что он понимает этот смысл. Программа существует уже 10 лет, и за все время существования у нее было много противников, но у нее есть и огромное количество защитников, тех, кому она нужна.

– Почему Борис Ноткин больше не работает в программе?

– У этой программы было всего 2 ведущих – я и Борис Ноткин. “Лицом к городу” – это фактически программа социальной помощи, причем эту помощь оказывает человек, стоящий во главе 12-миллионного мегаполиса. Найдите мне пример даже не в стране, а в мире, где руководитель, мэр в течение 10 лет из недели в неделю выходит на прямое общение с телезрителями. И не важно, как он это делает по телевизионным меркам, иначе с ним работать в эфире нельзя. Или работать так, как ему надо, или вообще не работать. Вот Борис Ноткин (ему нужно отдать должное) так работать больше не мог. Ему хотелось себя манифистировать...

– Одни называют передачу “Лицом к городу” вполне демократичной, а другие чрезмерно подобострастной. Вы для себя нашли грань между этими понятиями?

– В 12-миллионном городе нельзя решить все проблемы. Те, кто тонет в проблемах, говорят: “Это подобострастная программа”. А те, кто решил свои проблемы при помощи программы, называют ее демократичной. Если где-то в зеленом районе города строят метродепо и Лужков своим волевым решением отменяет это, то инициативная группа не скажет, что программа подобострастна. Для них это демократичное решение. Но если Лужков возьмет на себя непопулярное решение, например, разрешит строительство из-за того, что метрополитен просто невозможно построить в другом месте, то те же люди скажут, что Горелов был подобострастен. У меня телевизионного самолюбия нет, и поэтому про подобострастие мне можно говорить что угодно, но чего нет – того нет. Есть, конечно, и агрессивная журналистика, когда обмениваются пинками и взаимными ударами, ядом, ехидством. Если мне нужно будет сделать такую программу, которая полна яда гюрзы, я это сделаю лучше, чем кто-либо. Но сейчас у меня другая задача.

– А яд у вас постепенно не накапливается, поскольку вы его не выплескиваете?

– Накапливается. С приходом Попцова у нас еженедельно стали обсуждаться программы, собираться планерки, назначаться рецензенты. Меня тут пару раз назначали на планерки обсуждать увиденное. И я все сказал, выплеснул. Я бы, например, не стал дожидаться, пока Доренко кого-нибудь собьет на мотоцикле, я бы по-другому с ним разобрался. Ну пусть бы я сидел в Лефортове, в последнее время я просто мечтаю об этом. Я мечтаю поговорить с Доренко, набить ему морду. Я все-таки мастер спорта, двукратный чемпион страны.

– Какие у вас отношения с Лужковым?

– Я его люблю, но у нас служебные с ним отношения. Фактически все мое общение с Лужковым сводится к тому, что зрители и видят. За кадром ничего не остается. Говорю это совершенно искренне. До того, как я стал вести программу, я общался с ним помимо программы. Я не москвич, закончил аспирантуру в Москве, и у меня была трудность, которую Лужков мне помог решить. Если бы не было этой симпатии, то мы бы и не работали вместе. Потому что любая работа у Лужкова строится на внутреннем доверии к человеку.

– Кроме ТВ, вы еще чем-нибудь занимаетесь?

– Никакой другой работы у меня сейчас нет, хотя есть возможность заниматься бизнесом. Очень много моих друзей сделали большие карьеры в области собственности и финансов. У меня в этом нет необходимости. Не в смысле, что я очень много зарабатываю. В России, по-моему, стыдно быть богатым, но надо быть достаточным. Для меня это очень точно. Я живу по своему достатку.

– Вас устраивает зарплата на ТВ?

– Меня устраивает ее регулярная выплата. При Попцове она стала регулярной. Она небольшая. У меня жена зарабатывает в 4 раза больше, чем я. Мне стыдно в этом сознаться.

– Вы собираетесь что-то менять, совершенствовать в своей программе?

– Повторяю, то программа Лужкова. Узурпировать его программу в своих целях я просто не имею права. Для этого мне надо честно заняться другим проектом, как это сделал Борис Ноткин. Зачем мне лезть в задачи, которые решает Лужков, с какими-то своими авторскими амбициями? Я считаю, это не только не корректно, но и не профессионально.

– Считается, что, когда журналист берет интервью, ему необходимо чувствовать равенство с собеседником. Как вы себя ощущаете, когда находитесь рядом с Лужковым в эфире?

– Я понимаю, какого этот человек масштаба и калибра. Но у меня никогда и на секунду не было ощущения неравности с Лужковым или какого-то пасования. У самого Юрия Михайловича, как у человека очень чуткого, есть явное уважение и желание общаться достойно, не переходить на властные нотки (хотя они у него проскальзывают). Он может сказать: “Подожди”. То есть ему наплевать на хронометраж. Я стараюсь все-таки волевым напором, хитростью вписаться в хронометраж. И это для меня иногда оборачивается потерей внешности.

– Действительно каждый выпуск передачи подвергается тщательному анализу, где ваш руководитель Попцов разбирает вас по косточкам?

– Я ему очень благодарен. Одно дело, когда все осознаешь сам, а другое дело, когда направляет опытный человек. Мне это помогает. В силу своего опыта Попцов видит лучше меня.

– Осенью 1999 г. вице-президент ОАО “ТВ Центр” Сергей Корзун отстранил вас от должности на один месяц, категорично заявив при этом: “Я считаю, что этот человек компрометирует журналистскую профессию, она вторая древнейшая, а не первая. Для меня вопрос однозначен, Павел Горелов не должен работать там, где работаю я”. Чем закончилась вся эта история?

– Он подал заявление об уходе и ушел. Дело в том, что мне он ничего не говорил, когда мы встретились в пятницу. Вдруг в понедельник мне звонит руководитель программы и говорит: “Ты знаешь, что все информационные агентства сообщают о том, что ты отстранен от эфира?” Я сказал: “Мне ничего никто не говорил, и поэтому буду готовиться к эфиру во вторник”. На что мне руководитель говорит: “Тогда приезжай в мэрию”. (Мы же программа правительства Москвы.) Я не представляю, как раскручивались механизмы и как Корзун принял решение. Я просто приехал, и руководительница сказала: “Ты завтра работаешь”. После этого Корзун ушел с канала.

– По вашему мнению, зачем Корзун сделал такое заявление?

– Он сам хотел вести эту передачу. С первого дня прихода на канал это было его условием. Он сидел со мной в эфире.

– Он сам ушел или его уволили?

– Этого я не знаю. Но насколько я его понимаю внутренне, он бы не позволил, чтобы его уволили. Он ушел сам. Он потом большую мифологию вокруг этого создал, так как для него это было знаковое событие. Все, что он мог из этого события выжать (как я слышал), он выжал. Я ведь нигде ему не возражал, не оправдывался, у меня не было такого желания. У него есть трибуна – радио “Эхо Москвы”. А мне ни к чему спотыкаться на шелухе от семечек, когда у меня в руках ядерный чемоданчик.

– Что бы вам хотелось изменить в себе?

– Мне бы хотелось быть более цепким, более прагматичным. Я тут даже объявлял войну своей порядочности, потому что в отношениях с бизнесменами надо всегда ждать худшего, а лучшее принимать как подарок. Мне бы хотелось в этом смысле быть более хищником. Я все-таки мягкотелый для этого жестокого мира.

– А прагматичность зачем вам нужна?

– Как сказал один мой знакомый: “Хотелось бы, чтобы и на столе что-то было”.

– Однажды вы сказали: “Мне по темпераменту была бы ближе программа проблемная, дискуссионная, когда загоняешь собеседника в угол, заставляешь его искать аргументы”. Что же вам мешает сделать такую программу?

– Нельзя усидеть на двух стульях. То есть я должен выбрать: или делать такую программу, или делать “Лицом к городу”. Но по темпераменту загонять собеседника в угол мне действительно ближе.

 

ТЕЛЕЭКСПЕРТИЗА


АНДРЕЙ ПАРШЕВ ПЕРЕЖИВАЛ ЗА НАШ МОРСКОЙ ФЛОТ

Больше всего меня порадовал забавный фильм с Кевином Костнером и Джин Хэкмен “Нет выхода”, который показало ОРТ. Юмор тут в том, что этот фильм имеет кое-какое отношение к нашему морскому флоту. Суть дела такова. Морской офицер влюбился в девушку, которая была любовницей американского министра. Министр приревновал и убил ее, а всю вину свалил на офицера, который, к счастью, вышел из затруднительного положения. Но дело все в том, что мотивы фильма восходят к реальной истории, которая случилась в Англии. В 60-е гг. там был министр обороны, который связался со светской дамой Кристин. В нее, в свою очередь, влюбился наш военно-морской атташе: молодой и красивый морской офицер по фамилии Иванов. К счастью, в реальной истории все обошлось без убийства, но с большим скандалом и отставкой министра. К моему удивлению, Кевин Костнер оказался советским шпионом. Это, как правило, не соответствует американским стандартам, где русским отводятся отрицательные роли. А тут советский шпион был положительным героем, и это было приятно.

 

ГАЛИНУ ОРЕХАНОВУ ПОРАДОВАЛ СВАНИДЗЕ

Судовольствием посмотрела передачу Алексея Пушкова “Постскриптум”. В ней дается деликатный, тонкий, не раздражающий аналитическо-информационный материал о состоянии жизни в мире. Это притягивает. Что касается художественной миссии ТВ, то здесь дело обстоит очень плохо. На всех каналах дикторы и выступающие говорят по-русски: у них неправильные стилистика и употребление слов, ошибки в орфографии, в синтаксисе и ударениях. Это, конечно же, недопустимо, так как действует разрушающе на зрителя.

Недавно меня порадовала передача Сванидзе. В ней Николай Карлович пригласил выдающихся деятелей науки для обсуждения вопроса о ввозе ядерных отходов. К сожалению, таких передач на нашем ТВ практически не бывает. Это было то исключение, когда с экрана вдруг стало видно, что у нас есть еще наука. На ТВ в основном показывают набор одних и тех же людей, которые набили оскомину и которым уже не веришь. А у Сванидзе было представлено то разнообразие выдающихся имен, которого сегодня не хватает. Еще я заметила, что если кто-то из деятелей культуры критически говорит о жестокости, о показе убийств и изнасилований, то дальше следует серия фильмов, которая все ими сказанное перечеркивает. Это вопиющее безобразие необходимо искоренять, причем даже волевыми усилиями. Если говорить о наших отечественных сериалах, то это пока жалкие попытки. Они очень слабые, несмотря на то, что там появляются известные и любимые имена. Такие, как Гундарева, Лазарев, Муравьева и т.д. На ТВ полностью отсутствуют театральные постановки, которые в свое время записывались. Лишь канал “Культура” изредка чем-нибудь да побалует. А вот концерт Пласидо Доминго на Красной площади меня порадовал.

Мне нравится, как начинает работать Жанна Агалакова. Она еще не профессионал, но видно, что эта ведущая очень серьезно готовится к передачам. Агалакова очень ответственно подходит к теме, с большим уважением относится к собеседнику, которому помогает раскрыться. А вот Соловьев на пятом канале меня раздражает. Он, безусловно, образован. Но внутреннее хамство и неуважение, которое он проявляет к аудитории (некоторые считают это современной манерой), – оскорбительно для зрителя. Информация о жизни в мире, в стране ограничена. Она очень узкая и совершенно не дает полной картины мира. Из передач ТВ невозможно понять, как живет страна. Это какое-то параллельное существование. Много внимания уделяют надуманным проблемам, которыми порою занимается Дума и которые выносит на обсуждение общества правительство. При этом параллельная жизнь существует в глубинке. Она совершенно другая, с иными интересами, и ее нет на экране. Поэтому ТВ – практически для элиты, элиты, которая мнит себя элитой. Совершенно ушел из жизни общества отряд интеллигентнейших и культурно развитых людей, с высокими культурными запросами. У нас огромный слой этих людей, но они отсутствуют на ТВ. Так, уже лет 10 не было на экране Белова, Распутина, Крупина, Бондарева, Алексеева и др. А это те имена, которые составили славу 60 – 70-х гг. нашей культуры. И их нет.

 

АЛЕКСАНДР БАРЫКИН СКУЧАЛ ПО РУССКИМ БРАТЬЯМ

Мне нравятся передачи “Жди меня” и “Русский дом”. Хотя в последней иногда перехлестывают. Надо больше говорить о нравственности и о православной вере, чем о политике. Не нравится канал MTV, ибо он чрезвычайно развращен. На “Дарьял ТВ” люблю смотреть “Ночной канал” с диджеем Кальяном и их старые советские фильмы. Мне бы хотелось, чтобы ТВ больше показывало, что делается в других странах, что творится в культурной жизни Германии, Австралии и т.д. С удовольствием посмотрел бы, как живут русские общины за рубежом. Так, в Австралии полстраны русских общин, и никто у нас не показывает, чем они живут. Это же наши братья! Я не беру Америку, куда уезжают эмигранты, – это не то. А вот посмотреть на жизнь первой эмиграции, которая живет с давних времен, – это было бы интересно. Им бы тоже было интересно с нами общаться. Какой-нибудь телемост с ними устроили, а то русские за рубежом забыли, что они русские. Мне не нравится, что в музыкальных программах мало живого звука. Одни клипы или фонограммы выступлений. Я пытаюсь решить эту проблему сам. Организую фестиваль популярной рок-музыки “Волга”, который пройдет 1 сентября в Самаре. Там будет только живой звук, фонограммы запрещаются. Туда приедут заинтересованные лица с ОРТ и других каналов посмотреть, что это такое.

 

ВЕРА ГАЛАКТИОНОВА МЕЧТАЕТ О НАРОДНОМ ТЕЛЕВИЗИОННОМ КАНАЛЕ

Примерно 4 процента населения России, приватизировав основные советские богатства, приватизировало и гласность. За каждым из каналов стоят эти сильно платежеспособные 4 процента. Их интересы в основном ТВ и выражает... Смотрю А. Караулова в “Моменте истины” – высокая степень честности. Замечательно глубоки исследования А. Светенко о судьбе культурных ценностей России, канал “Культура” предполагает у зрителей вкус и интеллект. Потрясает роскошное бесстыдство всяких человечьих и собачьих шоу – они расцветают на реальном фоне голода, рядом с исхудавшими стариками, с беспризорниками, питающимися из помоек. В соответствии со вкусами новых хозяев жизни ТВ сильно демонизировано, вплоть до нерегламентированой рекламы. Чего стоит “Доктор Дизель...”

Переключаю кнопку, заслышав голоса, разъедающие пространство, агрессивные, как каустическая сода, – приглашающие “сникерснуть”, полюбить “Красного быка”... Смотрю сиротский, нищий, кроткий “Русский дом”. И вроде бы президент наш не чужд православию, а вот ежедневных больших религиозных программ, говорящих и детям, и взрослым, и молодежи России, что в их жизни – добро, что – зло, нет. Эти программы мог бы вобрать в себя большой народный телевизионный канал, необходимый той России, которая полностью обобрана приватизацией и потому оставлена за чертой гласности. Да, нужен хорошо финансируемый правительством новый НТК, на котором обрели бы дар телевизионной самостоятельной речи крестьяне, рабочие, ученые, художники, безработные, то есть все разоренные и разоряемые реформами. Может быть, на НТК получили бы наконец право русские голоса ближнего зарубежья, отлученные от родины, едва живые писатели-государственники; и те и другие уже десятилетия находятся в жестокой информационной резервации. Заговорили бы на новом канале почти немые теперь профсоюзы, области, республики, национальные округа...

Таня ГЕЙНС

 

ЧТО ЧИТАЮТ ТЕЛЕЗВЕЗДЫ?


РОДОМ ИЗ ДОСТОЕВСКОГО

Мария ТОПАЗ

 

Когда на тридцать третьи сутки блуждания в океане вахтенный Колумбовой каравеллы восторженно закричал “Тerrа!” – никто не знал, что впереди неведомый материк, а не Индия. Нечто подобное произошло и с отечественными телекритиками в декабре 1991 года, заметившими появление в эфире яркой передачи новой маленькой телекомпании REN TV, впоследствии ставшей одной из самых крупных и известных. Создала телекомпанию Ирэна Лесневская, создала с нуля, вдвоем с сыном, для начала заложив собственную квартиру, чтобы купить телевизионную технику, и принеся в офис свои стулья. И вот прошло десять лет...

 

– Сегодня я полна политикой, бесконечными проблемами, подводными течениями, тем, что происходит на телевидении, боюсь, о литературе неинтересный разговор получится... Но вообще я родом из Достоевского. Моя любимая героиня – Настасья Филипповна.

– С какого возраста?

– С 14 лет. Я вообще довольно поздно полюбила читать – только классе в шестом началось чтение взахлеб. До этого мне нравилось читать только из протеста – книги, которые от меня прятали.

– Что тогда считалось запрещенным для детей? Мопассан, что ли?

– Ну конечно. И еще “Яма” Куприна.

– А как получился переход от “нечтения” к “захлебу”?

– До какого-то времени я была во дворе предводителем мальчишек. Девочкой себя не ощущала, к платьям, прическам никак не относилась. Когда видела красиво одетую женщину в шляпе, мне казалось, что она выпендривается.

– Интересы были в спектре “казаков-разбойников”?

– Нет, они были очень разнообразные. Я часто прогуливала школу и обошла все музеи – Ленина, Зоологический, Исторический, музей подарков Сталину, где теперь Дворянское собрание. И еще ходила в Третьяковку, изучала живопись. Даже игра была у нас – закрыть репродукцию, оставив один угол, и угадать, чей это портрет.

– “У нас” – это у кого?

– Я ж не одна прогуливала. А в шестом классе я долго болела. Сперва лежала, смотрела на книжные полки, потом взяла в руки том Бальзака. Понравилась его фотография – такой толстый, большой. И столько толстых книг написал! Открылся совершенно другой мир, тонкий, умный, интересный. И потом – другой век, другая страна – меня поражали бытовые детали. Я не понимала: как это – есть на серебре? Я дитя трущоб и цивилизации.

– Бальзак остался в обойме любимых?

– Когда болею, по-прежнему читаю Бальзака. Но я ни одну болезнь не вылеживаю. Заглатываю горсть лекарств и пилю дальше. Боюсь, что, если остановишься, все твои винтики и гаечки рассыплются... С Бальзака началось мое систематическое чтение.

– В школе под партой?

– И под партой, и на парте – учителя были счастливы, лишь бы я молчала, не срывала уроки, не будоражила класс... Ну и что, всю эту гадость про меня будем печатать?

– Не надо лукавить – образ складывается обаятельный.

– У нас были собрания сочинений, которые я прочитывала с первого по последний том. Всего Чехова, всего Бунина. А Толстой казался многословным, многозначительным и утомительным. Великое графоманство. И настолько не нравилось, как он обошелся в конце жизни с семьей, с Софьей Андреевной, что стала питать к нему неприязнь... Была полоса Тургенева. Мне нравился его язык, но не нравились женщины – нежные, нежизненные. В отличие от женщин Бальзака, в них мало страсти. Я уж не говорю о женщинах Достоевского. К Достоевскому возвращалась постоянно. Читая, я вела личные споры с Верховенским, это был безумно тяжелый умственный труд. Анна Григорьевна вызывала у меня большое понимание и уважение к той миссии, что выпала на ее долю.

Наша комната была завалена книгами – подоконники, этажерки, шкафы. Правда, в основном это были книги брата. Он литературовед, меня воспринимал не всерьез, считал, что читаю беспорядочно.

– Так и было?

– Какой-то отбор шел. Никогда не увлекалась приключениями, путешествиями, Майн Ридом и всем таким, подростковым. Никогда не читала стихи советских авторов. Щипачев, Софронов, Михалков, Егор Исаев вызывали аллергию. Считала их любимцами власти, а к власти всегда относилась настороженно.

– Вы, кажется, очень рано вышли замуж за писателя Владимира Максимова.

– Да, в 18. А он был старше на 12 лет – человек нищий, пьющий, прошедший тюрьму. Мальчиком он убежал из дому, когда арестовали его деда и отца. Его нашли где-то в собачьей конуре. Он назвался сиротой, Максимовым – это была не его фамилия. Украл какую-то булку, попал в колонию, бежал, добавили срок. Почки отбили... Нас познакомил Булат Окуджава, после того как я прочла максимовскую рукопись; она меня потрясла. Это была повесть “Жив человек”, напечатанная позже в “Тарусских страницах”. Чуть ли не в тот же день Максимов мне предложил стать его женой, что я и сделала.

– Ну, разумеется, раз Достоевский уже умер...

– Его любимым писателем тоже был Достоевский. Вообще более начитанного человека я в жизни не встречала. Не похожий ни на кого. Мы вместе в рукописи прочитали Солженицына и всю диссидентскую литературу. Синявского, Даниэля... А мой любимый Платонов! Еще была жива его жена, мы с Максимовым ходили к ней и перечитали все в рукописях еще до выхода первой книжки в 64-м году. Достоевский, Платонов, Булгаков – вот главные для меня авторы. И стихи. Помню, купила Пастернака в “Березке” – истратила ползарплаты.

– А где вы тогда работали?

– В “Литгазете”, в журналах – отвечала на письма, рассказывала о книжных новинках. Живя с Максимовым, нужно было что-то зарабатывать. Он печатался мало. Большие гонорары пропивались им за неделю. Обычно в эту же неделю я успевала стать самой модной женщиной в Москве, он покупал мне шубу, платье, шарф. А когда пропивал очередную шубу, я носила школьное пальтишко. Приходила домой, смотрю – нет шкафа. Он отдавал его вместе с вещами за бутылку. И покупатель ее с ним же и распивал. Меня больше всего бесило, что он еще помогал стащить этот шкаф вниз. Когда приходило время трезветь, появлялись какие-то деньги, вещи, потом это опять исчезало.

– Сколько же лет это продолжалось?

– Девять. Я очень его любила. Это даже была не любовь, а благоговение, трепет. Мне казалось, что я должна спасти миру гения.

Ничего еще не сказала о Хемингуэе, о Ремарке... И еще Скотт Фицджеральд – “Ночь нежна”! И еще Кортасар!.. Был период безумного увлечения Альбертом Швейцером. Я и сегодня преклоняюсь перед его служением людям. Он столько раз начинал с нуля, каждый раз достигая высокого уровня в теологии, в музыке, в философии. Я искала сведения про Габон, где он лечил африканцев. Мне это очень близко, я сама конкретный, практический человек. Меня раздражают вялотекущие процессы – в жизни, творчестве, любви...

– Вы сейчас влюбляетесь?

– Увлекаюсь, но не влюбляюсь. Жутко обидно – это другое состояние полета. Вроде и постарше меня люди влюбляются сколько угодно. Старость – вещь относительная. Удивляться я не перестаю. И умею радоваться.

 

© "Литературная газета", 2001

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
МИР И МЫ
ДЕСЯТЬ ЛЕТ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ...
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ПРОЗА, ПОЭЗИЯ
ИСКУССТВО
телекАмпания
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе телекАмпмния:

Т. ГЕЙНС
П. ГОРЕЛОВ: "МОИ АМБИЦИИ НИКОМУ НЕ НУЖНЫ"

Т. ГЕЙНС
ТЕЛЕЭКСПЕРТИЗА

М. ТОПАЗ
РОДОМ ИЗ ДОСТОЕВСКОГО