На главную страницу
ПРОЗА, ПОЭЗИЯ
№ 33 (5844) 15 - 21 августа 2001 г.

РАССКАЗ В ГАЗЕТЕ


В прошлом году конкурс для молодых литераторов “Дебют” обрушил на организаторов три десятка тысяч рукописей. Не всем повезло. Далеко не всем. Конкурс – лотерея. Дмитрий Сомов в финал не попал. Но запомнился. Представитель поколения, брошенного на Чечню, видит и слышит вместе со сверстниками. Но чуть обостреннее, сострадательнее. Может быть, потому, что выбрал профессию врача. Одну из самых литературных.

Александр ЯКОВЛЕВ

НЕЛЮБОВЬ

Дмитрий СОМОВ

 

Это не любовь.

Это не любовь, громко говорила Маша. Первый раз – когда мы встретились все вместе у Павлика, ошарашенные, не знающие, что делать, молчаливые и притихшие; потом в каморке у Гоши, потом опять у Павлика, потом – почти каждый вечер на улице. Это не любовь, упрямо твердила она, ничегошеньки вы не понимаете, и встряхивала головой, приглашая с ней поспорить. Только никто не спорил. Никто не спорил, во-первых, потому что все и так было понятно – здрасьте-пожалуйста, как же не любовь, когда как раз любовь, да еще какая, и чего тут говорить? А во-вторых, все знали, что Маша сама была в Сашку влюблена и Алису ревновала жутко, до позеленения, а значит, лицо заинтересованное и трезво рассуждать не может. Зачем с ней спорить? Не надо с ней спорить. Не любовь? Ну, ладно, пускай, пускай, а мы лучше еще по одной, правда, Маш?

Маша очень злилась, что с ней никто не спорит, но не станешь же убеждать в чем-то людей, которые заранее на все согласны, и она, плюнув, тянулась к пиву. Пиво брала, но, прежде чем выпить, еще раз говорила, что мы все слепые и никакая это не любовь. Не любовь – и все тут!

Даже на кладбище, когда мы приехали туда на девятый день, она пыталась о том заговорить. Там была Сашкина мама, Елизавета Андреевна; у всех у нас мамы были просто “тетями” – тетя Люда, тетя Галя, тетя Света, – а у Сашки нет, у Сашки – Елизавета Андреевна, и она, услышав Машину речь, так на нее посмотрела, что даже Маша, душевной чуткостью не отличавшаяся вообще, сочла за лучшее замолчать. Замолчала и рта не раскрывала, пока мы домой не вернулись, но там уже, во дворе, снова за свое принялась.

А все было бы не так, если бы не та война. А наш год как раз тогда под призыв попал, и Сашка попал, и кое-кто еще попал. И сразу в пекло. В самую середку. Одно непонятно: то ли тех, кого уже обучили, командирам терять жалко было – ну что им пропадать-то зря; то ли сразу задумывали не побеждать? Войну выиграть не надо было – надо было провести. А провести ее можно было и так – Сашкой и другими слонами.

Короче, Сашка повоевал два дня, научился у танка от выхлопной трубы прикуривать, а на третий день на мину наступил.

Наступил, закричал от боли благим матом, громче, чем мина рванула, и с бессознанием выполненного долга пролежал в снегу под рухнувшей стеной до завтрашнего утра. Но это ему еще повезло. Повезло, потому что откопали. А откопали, потому что дом, около которого он подорвался, сберкассой был. Ну и когда операция успешно завершилась, то есть зачистив квартал, полк вернулся на старые позиции, чтобы завтра снова его зачищать, капитан и два деда притопали к сберкассе, чтобы проверить содержимое сейфа. Вместо сейфа обнаружили Сашку. Убедившись, что он жив, матерно его покрыли, но все же взяли на раз-два и сначала отнесли к своим, а лишь затем снова вернулись к сберкассе.

Врачи быстро убедились, что вояки из Сашки уже не выйдет, и, не теряя времени, отправили его домой.

Так, отслужив воинскую повинность в рекордно короткий срок – что-то около четырех месяцев, – Сашка вернулся домой, потеряв подвижность нижней части туловища и кличку Сакс.

Короче, было так, что уходил он в Красную Армию в осенний призыв лучшим футболистом двора, вокалистом и соло-гитарой панк-рок-группы SJKY, где S означало, естественно, Сакс, а остальные буквы – клавишника, басиста и ударника, а вернулся по весне транзитом через два военных госпиталя Сашей Кузнецовым, инвалидом в коляске на больших дисковых колесах, которого уже никто не порывался назвать Сакс.

Елизавета Андреевна привезла его на такси, долго, еще неумело, с помощью шофера вытаскивала коляску и усаживала в нее Сашку – и длилось это минут, наверное, пять, а мы все сидели рядом на камнях, как обычно, метрах в сорока от его подъезда, и тупо смотрели на эту сцену, молчали и ни у кого не хватало ни соображения, ни смелости подойти, помочь – да не помочь даже, просто поздороваться, спросить, “как ты, Сакс?”, потому что какой он теперь Сакс и че уж спрашивать, как он.

Хорошо еще, что этих пяти минут хватило Сашке, чтобы собраться с мыслями, и он, усевшись поудобнее, вырвался из дрожащих рук Елизаветы Андреевны и бодро покатил к нам. Привет, сказал он, у меня теперь дембель, а вы тут как? А мы молчали, словно задумавшись: правда, а как мы? Наконец Барбос не выдержал, выругался, звякнул бутылкой и протянул Сашке стакан, который тот взял как должное – не торопясь и не раздумывая долго – и поднял на руке, ожидая компании; и все сразу зашумели, задвигались, разлили, чокнулись и выпили, чтоб стало легче.

Потом Сашка стал так же регулярно сидеть с нами, как и до армии, – и во дворе, и на квартирах, и его уже научились таскать на руках по подъезду до лифта, и ворчали, что он разжирел, начинали рискованно шутить и вновь стали употреблять слово “инвалид” – не применительно к Сашке, а вообще, – хотя сначала казалось, что это слово ушло столь же безвозвратно, как и кличка Сакс. Но кличка, и правда, больше не появилась ни разу. Не всплывала ни в памяти, ни в разговоре.

Первое время его все спрашивали, как там было. Не о его ногах, нет – просто о том, как там было, но он все отшучивался, отшучивался и так ничего и не рассказал. Зато однажды спросил в лоб каждого из нас, как нам удалось отмазаться, и долго слушал путаные объяснения. Выслушал один раз и тоже никогда больше к этому не возвращался. А мы выпили.

Он тоже пил со всеми. Всегда со всеми и всегда то, что было. Нам по тем временам было все равно – платил тот, у кого было, а время тогда было звонкое, и лавешки хоть через день, да у кого-нибудь оседали. Кстати, у Сашки-то они были постоянно. Его батан лавку компьютерную держал, ну и еще какой-то магарыч имел, и, хоть и жил с другой семьей, первую жену и сына не забывал и на харч подкидывал. Нехило подкидывал, Елизавета Андреевна могла себе позволить не работать, а Сашка три раза в неделю мотался на другой конец города в парк, в военный госпиталь, на такси.

Он постепенно осваивался с креслом и с новой жизнью. Отец было засадил его работать – какие-то компьютерные программы тестировать, так, халява, сидишь, диггеров гоняешь, считаешь, сколько раз хлам зависнет, но Сашке не понравилось, скучно.

Но и без работы Сашка жил шоколадно. Отцовых лаве хватало и на хлеб, и на маслице, и на “Парламент”.

Он сменил прическу – стал носить пушистый каскад волос под Хью Гранта, а с наступлением лета регулярно появлялся во дворе в белоснежной плотной рубашке с неизменно расстегнутым воротом.

Он стал чемпионом двора по армрестлингу – ясное дело, кому было с ним совладать, такие мускулы накачал, катая себя по окрестностям.

В августе Сашка вновь взял в руки гитару, долго приспосабливался ее держать в своем инвалидном кресле, мучался, ворчал, что все неудобно, но наконец пристроился и заиграл. А в сентябре они с Алисой поженились.

Вот это был номер. Прыжок в петлю из-под купола цирка под барабанную дробь и фанфары.

Ну что нас сперва больше всего прикалывало – сами понимаете.

– Саш, так, значит, еще можешь? – радостно, с идиотским умилением задавали мы дежурный вопрос вместо приветствия и прощания долго, до самой свадьбы.

Об Алисе тогда мало кто думал.

В конце концов, это ее жизнь. Хочет выйти замуж за Сашку в инвалидном кресле – пускай выходит.

Однажды, сидя с нами все на тех же камнях, он, правда, грустно признался, что ничего не может и брак у них с Алисой чисто платонический будет, и вообще он даже в туалет по какой-то трубке ходит. Мы на трезвую голову это забыли – или сделали вид, что забыли, – и продолжали с энтузиазмом обсуждать, как им поудобнее устроиться. Обсуждали иногда и в Сашкином присутствии, чему он, тоже делавший вид, что забыл о том, что проболтался, был, видимо, рад.

Ну а Алиса – Алиса нам была далека. Странная она была какая-то, не своя, хотя выросла здесь, в микрорайоне, с отцом-алкоголиком и матерью-медсестрой, ходила в нашу же дворовую школу и училась в моем классе. Тихая, незаметная в детстве, расцветшая к десятому классу девочка без подруг и без мальчиков – да таких сотни по нашим спальникам, – она была без памяти влюблена в Сашку с восьмого класса, а может, и раньше.

Когда Сашка вернулся, она стала сидеть с нами, этому никто не удивился – она все же своя, дворовая, а мало ли кто из наших то уходил, то снова возвращался, – только позже мы поняли, что сидела-то она не с нами, а с Сашкой. Сидела с Сашкой, молчала по обыкновению, держала его за руку и терлась головой о плечо, и мы все для нее не существовали; он – существовал. А он вроде особого внимания на это не обращал, никому ничего об Алисе не говорил, что-то сам про себя продумывал и однажды в припадке истеричной веселости, замешенной на водке и анекдотах, крикнул ей звонко, как обычно, но сорвавшись в верхней точке на злой хрип: а может, ты и замуж за меня выйдешь? Она, чуть не подавившись словами, торопливо выдохнула: да, да; и все это слышали, и свадьба была назначена на сентябрь.

Вот это любовь, вздыхали наши девчонки, вздыхали громко, но как-то без особой зависти.

А я все никак не забуду лицо той тетки, расписчицы, как она по-козлиному затрясла головой, когда тяжелые двери открылись, Сашка в белом костюме бодро покатил к ней и Алиса, спокойная и уверенная, шла рядом. Мы уже шумной толпой заполнили зал, а тетка все не могла закрыть рот и только смотрела тупо на Сашку, медленно расплываясь в какой-то несчастной улыбке.

Через пару недель новобрачную устроили в контору Сашкиного отца секретаршей официально с 10 до 17, но на деле со свободным графиком, чтобы еще и по дому успевала.

И все были счастливы.

А в ноябре, когда вовсю разгулялась сопливая московская осень, в лесопарке на том берегу с деревьев облетели все листья, а мы перебазировались с камней в детский сад, на верандочку, под шиферную крышу, Сашка захандрил. Во двор он не вылезал, на звонки по телефону не отзывался. Отзывалась или Алиса, говорившая неизменное: он спит, перезвони, но перезванивать можно было хоть сто раз подряд, Сашка якобы все спал и спал, или Елизавета Андреевна, которая обычно спрашивала, кто звонит, и обещала, что Саша перезвонит попозже.

Он даже в госпиталь больше не ездил. С августа ему надо было там показываться только раз в неделю, но он и на эти посещения махнул рукой.

Что с ним случилось, никто не знал. Даже Маша, всегда все про всех знавшая, молчала.

Макс снял Алису на одной из вечеринок у Павлика, куда она иногда заходила, отзываясь на настойчивые приглашения.

Снял, именно снял, по-пошлому подкатился, напившись до восьмерок, с трудом вылавливая в тумане вдруг ставшие незнакомыми лица, не слишком уже разбирая, где чужие, где свои; уселся на пол перед креслом, в котором сидела молчаливая Алиса, по обыкновению одна и по обыкновению грустная, и начал нести то же, что нес и всегда, – вроде и ни о чем, но довольно остроумно. И Алиса смеялась с какой-то готовностью, словно соскучившись по собственному смеху. И смотреть на это было немного странно, но Макса никто не остановил – во-первых, сам не ребенок, знает, к кому клеится, во-вторых, Алиса все равно, кроме Сашки, других мужчин не видит, думали мы, и Максу разворот обеспечен, думали мы.

Тем более было странно, когда они ушли вместе, но тогда только один Павлик задумчиво сказал “не понял”, а другие ничего не сказали, потому что тоже не поняли, а чего уж об этом говорить?

А на следующий день, когда Алиса, как обычно, поехала на оптовку за Кольцом – в сумме восемь остановок на двух автобусах, – где продавали какие-то особенные рыбные консервы, которые Сашка безумно любил, Макс еще с тяжелой головой, но уже протрезвевший и все отлично соображавший, поплелся ее провожать и тащить сумки.

Вот тут-то Павлику и сказать бы еще раз “не понял”, и даже не один раз сказать, и не сказать, а закричать благим матом на весь двор, чтобы услышали, одумались, остановились, но он не сказал, и никто не сказал, и все пошло-поехало.

Через пару дней кто-то уже видел Алису рыдающей на лестничной клетке возле Сашкиной – то есть теперь их совместной – квартиры. А чего бы ей было вдруг рыдать? Что-то было не так. Что-то было серьезно.

Встречать Новый год Сашка с Алисой уехали вместе на дачу к Сашкиному отцу. Все было тихо. Макс не показывался почти неделю.

Все успокоилось, улеглось, забылось. Я в предчувствия не верю, во всякие там шестые чувства и третьи глаза тоже. Есть в мире вещи, которые должны произойти, и они произойдут, что бы ни случилось, и есть признаки, которые позволяют догадаться об этом заранее, – мелочи, отчетливо бросающиеся в глаза. И когда неосознанно ожидаемое событие все-таки происходит, мы начинаем рассуждать о всяких там потусторонних материях или сверхинтуиции какого-нибудь человека, а чуда никакого не было, не было чуда – не бывает чудес!

И когда на следующий день после Рождества мы сидели на камнях, а растрепанная Варечка, спотыкаясь и теряя равновесие от того, что судорожно прижимала руки к груди, растрепанная Варечка бежала по дорожке с той стороны дома и кричала, кричала, кричала что-то, что мы никак не могли понять, и там, за домом, кричал кто-то еще, и все эти голоса складывались в одну отвратительную музыку отчаянья и страха, мы все вместе, не сговариваясь, не бросив ни одного слова, встали и побежали туда, по той дорожке, навстречу Варечке, навстречу лопнувшему Сашкиному счастью, навстречу своим ночным кошмарам, и каждый знал, что ему суждено увидеть.

И я бежал вместе со всеми и тоже знал, что меня ждет. Мне не хватило духу. Я отстал от ребят, свернул за гаражи и бродил там, за гаражами, почти два часа, не решаясь выйти к дому, такому знакомому и такому чужому, туда, где были менты, и соседи, и все ребята, и где на мокром растоптанном снегу, прикрывающем черный асфальт, лежало неуклюжее мертвое тело Сашки Кузнецова по прозвищу Сакс.

Он поставил на перила балкона две толстые доски, привязал веревку, и с ее помощью въехав по этим доскам на самый край, резко оттолкнулся и бултыхнулся вниз. Рассказывали, что, падая, он выпал из кресла и полетел к земле, обогнав его, плашмя глухо ударился об землю, подскочил, обрызгав кровью сугробы на газоне, упал лицом вниз и замер навсегда. Кресло с грохотом и звоном упало ему на ноги мгновением позже, тоже подскочило, завертелось волчком, теряя какие-то части, зло скрипнуло и с размаху ударилось в дверцу нового бумера кого-то из хачиков с третьего этажа, порядочно ее разворотив.

Через два часа Сашку, сумевшего в свое время уйти от цинкового гроба, но так и не ушедшего от черного полиэтилена, запихнули в труповозку и увезли навсегда.

На столе в его комнате осталась записка: Любите!

Я теперь с Машей. Вы не думайте, я не в том смысле, что у нас там любовь или что – ну, не Машку же по-настоящему любить, в конце-то концов! Любить нужно кого-то исключительного, кого-то особенного, а все остальное временно – так, чтоб какое-то время не расходиться только потому, что искать замену долго.

Машка тоже меня не любит – она мне сама говорила. Не любит потому, что любви вообще не бывает, так она считает. Странно – после Сашкиной смерти все у нас во дворе, наоборот, в любовь поверили, девчонки плакали по ночам, на его могилу ездить начали, цветы возили или просто так приезжали, и сейчас еще ездят и рыдают там не потому, что они его любили, а потому, что он любить мог, и только Маша все злилась и твердила свое: нелюбовь, нелюбовь.

Теперь она немного поостыла, только на наших зареванных, по субботам возвращающихся с кладбища в легком подпитии, но очень счастливых и умиротворенных, смотрит скептически.

Мы с ней эту тему долго не обсуждали, но однажды я ей зачем-то задал вопрос о Сашке. Наверное, я зря это сделал, потому что мы поссорились.

Это было ночью у меня дома. Я слез с дивана, отправился за сигаретами, дал ей прикурить и, смотря, как она затягивается, спросил, почему она меня все-таки не любит.

Она ответила, что любви вообще не бывает, а мне пора вырастать из возраста, когда еще верят в сказки. И тут я припомнил Сашку и его смерть.

Маша неожиданно взорвалась.

– Послушай, ты что, правда, думаешь, что Сашка любил Алису? – неожиданно спросила она, хотя я ждал совершенно другого начала. Я даже не нашелся, что ответить, повернулся и уставился на нее, и видок у меня был, наверное, не ахти. – Думаешь, он из-за нее выбросился? Нет, серьезно? Из-за Алисы? Из-за этой дурочки?

Алиса, – говорила она, – кто такая Алиса? Как была дурой, так дурой и осталась. Вот премудрость – раскрыть глаза пошире, да губами похлопать. Женщина для мужчины – высшее предназначение, так, по-вашему? Если таких любят, то это быстро проходит. Еще до свадьбы. На них не женятся, понимаешь? Тут что-нибудь одно. А Сашка, он... Да он уже там умер. Там, на войне этой. Он сюда уже трупом вернулся. Конечно, ему понравилось, что красивая идиотка настолько ушла в женские романы, что готова за него замуж выйти. Только вот не любил он ее нисколечко. И уж не стал бы из-за нее из окна выбрасываться. И развода бы ей еще не дал бы никогда, чтоб рядом все время была, как вещь. Нет, не в ней дело, не в Алисе. Слишком слабым оказался Сашка. Так и не смог принять происшедшее, понимаешь? Хотел, крутился... или и не хотел вовсе, нет... Мама хотела, мы хотели, я хотела... А он так и не смог жить инвалидом – в этом все дело. Знаешь, что на самом деле случилось? Просто его психолог умер, Ефим Андреевич. К которому он в госпиталь-то мотался. Тот его три дня в неделю учил жить, но так и не научил, не успел, наверное. Умер человек, понимаешь? А Сашка не смог жить сам, своей волей. Сам только умереть решил. Знаешь, как он на железку катался, на переезд? Не знаешь... а знаешь, как хотел через Павлика ствол достать? Не знаешь... Ну, конечно. Павлик никогда ни о чем вам не рассказывает...

...А вся эта история с запиской – это просто Сакс в лучшем виде, позер, скотина. Ну не мог же он просто так броситься, мало ему этого, понимаешь? А тут такой случай, Господи, так красиво уйти – да он только об этом и мечтал! Алиса... ты думаешь, он не понимал, что Алисе Макс – как собаке пятая нога, а Максу Алиса как подстилочка в цветочек?

Я долго не спал. Мне было тошно.

Тошно и обидно. Думаю, Машка была права – она всегда права. И, конечно, она знала о Сашке куда больше, чем все мы, вместе взятые. Наверно, все именно так и было, и от этого мне было тошно. Но обидно было от другого: обидно было от того, что я думал о наших девчонках и о наших ребятах и о том, что Сашкина смерть стала для них и для меня такой нужной красивой сказкой, а вот сейчас эту сказку у меня украли. И все-то вокруг, оказывается, такое же, как всегда, такое же пошлое и обыденное. И никаких чудес, и никаких сказок.

Но я сделаю все, чтобы сказка осталась у других. Я никому не расскажу об этом. И Маша не расскажет. Завтра я с ней поговорю.

И мы будем молчать.

Даже тогда, когда Макс будет приползать домой на бровях, даже когда он по пьяни будет зло лупить Алису, даже когда все наши ребята будут дружно спасать этот чертов мертворожденный брак и даже когда они будут просто бить Макса в подъезде за то, что он совсем обнаглеет. Даже тогда.

До тех пор, пока мы не забудем о Сашке, о Сашке Кузнецове по прозвищу Сакс, который убил себя, чтобы женщина, которую он любил, стала счастливой, до тех пор, пока наши девчонки не перестанут вздыхать о той безумной любви, и до тех пор, пока они не перестанут ездить к нему на кладбище.

Потому что если это не любовь, и у Алисы не любовь, и у Макса не любовь, и у Маши не любовь, и у меня не любовь, то что же тогда любовь и есть ли она вообще?

 

СТОЛЕТЬЕ БЫСТРО МЧИТСЯ

Яков ХЕЛЕМСКИЙ

 

* * *

Я собираю не спеша
Своих воспоминаний крохи.
Давно простужена душа
На резких сквозняках эпохи.

Все было. Ветер штормовой.
Ненастье. Лютая поземка.
Фугаски свист, сирены вой,
Души стремительная ломка.

Век измотался и осип.
И, словно бы ниспослан свыше,
Высоцкого певучий хрип
Как эхо прожитого слышен.

 

* * *

Мудра, неотразима.
Дородна и светла,
Богиня Мнемозина
От Зевса понесла.
Рожала, не скудея,
Храня священный груз,
И вырастила девять
Неповторимых муз.
Кто с флейтою, кто с лирой,
Кто в маске игровой,
Они дарили миру
Красу и разум свой.

Они благоговейно
В заветный день и час
К Шекспиру и Эйнштейну
Входили, не стучась.
Повсюду поспевая
И с вечностью в ладу,
То в Болдине бывали,
То в дантовом аду.
К Ахматовой вплывала
Подруга налегке,
Откинув покрывало
И с дудочкой в руке.

...Но времена другие,
И век-прелюбодей
Явил в обход богини
Побочных дочерей.
Внезапный жребий выпал
Скопленью новых муз.
Рекламы. Шоу. Клипы.
Низкопородный вкус.
Лихие переплеты
Прельстительно блестят.
Страшилки. Анекдоты.
Блудливый хит-парад.

Столетье быстро мчится,
Скрипит земная ось.
Античным чаровницам
Подвинуться пришлось.
Раскрученное ныне
На шумном вираже
Едва ли Мнемозине
Пришлось бы по душе.
Мы вынужденно терпим.
Утраченного жаль...
Урания! Эвтерпа!
Воспрянуть не пора ль?

 

* * *

Надоела безнадега,
Поспеши расстаться с ней.
Жить осталось так немного,
Не губи закатных дней.

Для веселья нет причины,
И годов твоих не счесть.
Но в запасе у мужчины
Есть достоинство и честь.

Так давай с рассветом встанем
И поклонимся судьбе.
Восхитись багрянцем ранним,
Вновь доставшимся тебе.

Существуй на свете белом
И, как водится с утра,
Увлекись привычным делом
При содействии пера.

Побеседуй с музой пылко,
Белый лист в машинку вдень
И, воскликнув: – Жив курилка! –
Оправдай дареный день.

 

ПРЕДКА ДАВНЕГО ВСПОМИНАЯ

Это быль, а быть может, небыль,
Но библейский мой предок Иаков
Задремал под открытым небом
Средь камней и пустынных злаков.

И, как добрая провозвестница,
Упираясь в земные корни,
В сновиденье возникла лестница,
Достигавшая высей горних.

Уходила в глубины космоса,
В неизведанных далях тая,
Воцарясь над земною косностью,
И святая, и обжитая.

Вы представьте – Иакову грезится:
Озарившие тьму ночную,
Херувимы идут по лестнице,
Твердь и небо легко связуя.

Вверх и вниз по ступеням движутся,
Исчезают за облаками,
А Иакову вольно дышится,
Хоть подушкою служит камень.

Просыпаться ему не хочется,
Даже ложе кажется мягким,
Ибо с лестницы добрым пророчеством
Одаряет путника ЯХВЕ.

Встал Иаков, ночной везучестью
Взбудоражен в тиши рассветной,
Устремлен к предстоящей участи,
Бурной, долгой и многодетной.

Он шагнул навстречу грядущему,
Запасясь вековым терпеньем.
И казалось ему, идущему,
Что восходит он по ступеням.

...Все библейские притчи знаковы!
В них поэзия высшей пробы.
Но метафора – лестница Якова –
Мне, конечно, близка особо.

Я, хоть верую, хоть не верую,
Предка давнего вспоминая,
В день пустынный, в минуту серую
Душу с небом соединяю.

 

* * *

Удел немолодых красавиц,
Их затянувшийся успех...
Они цветут, другим на зависть,
И не стареют, как на грех.

Кругом листвы осенней шелест,
Выходят сверстницы в тираж.
А эта вдруг расхорошелась,
Полцарства за нее отдашь.

Ах, что ей козни, что ей сплетни
И пересуды всех судов,
Когда огонь любви последней
Уже объять ее готов!

Кругом твердят одно и то же,
Во всех глазах укор немой:
– Ведь он же бросит. Он моложе.. .
В ответ улыбка: – День, да мой!

Ни порицанием, ни гневом
Ее молва не отпугнет.
Торжественно, как королева,
Она взойдет на эшафот.

Бушует пламя, разрастаясь,
Стреляют сучья и дрова.
Потом – обугленная старость
И в белом пепле голова...

 

ОТКРЫТА “ЛГ-МАСТЕРСКАЯ”

Продолжая лучшие традиции российских писательских сообществ, желая более активно участвовать в развитии современных творческих процессов, протягивая руку помощи молодым литераторам, “Литературная газета” открыла с 1 августа 2001 г. Всероссийскую литературную консультацию “ЛГ-мастерская”.

Мы принимаем на рецензирование произведения авторов из всех регионов Российской Федерации. Каждый автор вправе рассчитывать на помощь и творческую поддержку опытных литераторов, критиков и издателей.

При творческих удачах “ЛГ-мастерская” будет содействовать писателям в продвижении рукописей в отечественные и зарубежные издательства, оказывать литагентскую помощь.

Первые консультации каждой рукописи – бесплатные.

Одно условие: авторы, обратившиеся в “ЛГ-мастерскую”, должны быть подписчиками “Литературной газеты”.

В начале деятельности литконсультация работает только с прозаическими произведениями.

“Литературная газета” будет периодически публиковать обзоры рукописей, присланных в “ЛГ-мастерскую”.

Из лучших произведений будут формироваться ежегодные литературные альманахи.

Рукописи, присылаемые на литературную консультацию, должны быть напечатаны или набраны на компьютере в соответствии с издательскими стандартами.

К рукописям должны прилагаться сведения об авторах, их адреса, телефоны, а также копии квитанций о подписке на “Литературную газету”.

Рукописи рецензируются, но не возвращаются.

 

Наш адрес: Москва К-9 ГСП-9, 101999, Костянский переулок, д. 13, редакция “Литературной газеты”, литературная консультация “ЛГ-мастерская”. Тел.: 208-82-78.

 

© "Литературная газета", 2001

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
МИР И МЫ
ДЕСЯТЬ ЛЕТ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ...
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ПРОЗА, ПОЭЗИЯ
ИСКУССТВО
телекАмпания
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
Читайте в разделе ПРОЗА, ПОЭЗИЯ:
Д. СОМОВ
НЕЛЮБОВЬ
Я. ХЕЛЕМСКИЙ
СТОЛЕТЬЕ БЫСТРО МЧИТСЯ
ОТКРЫТА "ЛГ-МАСТЕРСКАЯ"