На главную страницу
ЛИТЕРАТУРА
№33 (5936) 13 - 19 августа 2003 г.

ВОЙНА МОЛОДЫХ


“С УТРА НЕМНОЖКО ХОТЕЛОСЬ В АРМИЮ…”

Александр ЯКОВЛЕВ

Я не рассуждаю о войне
и отношусь к ней
непосредственным чувством,
возмущаемым
массою пролитой крови.

В.М. Гаршин

Майор Альберт Истомин сказал: “Что из себя представляет наше сегодняшнее общество и как понять его через войну? Предполагается, что пройдет время, что-то осмыслится и напишется. Я не хочу ждать завтра, хочу прочитать гениальное сегодня”. Майора можно понять – он служил в Главном командовании внутренних войск, занимался спецпропагандой, информационным обеспечением в группировке внутренних войск в Северокавказском регионе, на его счету более десяти командировок в Чеченскую республику. Цену и кратковременность жизни знает. Его пожелание прозвучало в стенах Государственного литературного музея. Здесь Международный фонд “Поколение” проводил дискуссию “Новая литература о войне”. Итак, Петровка, лето, жара, молодые литераторы. А боевые действия где-то далеко, далеко…

ТРАДИЦИИ

“Новая литература”, “новые реалисты”, “новая проза”… А “ЛГ” – газета старая и, относясь с настороженностью к каждому утверждению об абсолютной новизне чего-либо в литературе, сразу же ищет мостик под названием “Традиция”, соединяющий прошлое и нынешнее.

Лев Толстой: “…началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие”. В нынешней России “событие” происходит периодически. Афган, Чечня-1, Чечня-2. Кровавый сериал неостановим. Кадры завораживают. “Желтизна” военной темы: убийства, кровь, любое беззаконие в условиях военного времени неизбежно привлекают внимание. И кто писатель в военной теме: суетный конкурент телевидению? Или холодно-мудрый летописец, фиксирующий происходящее для исследователя из будущего? У современного поэта Виктора Кривулина есть стихотворение под названием “Где же наш новый Толстой?”. Небольшая цитата: “Прапорщик, пройдя Афган,/ Разве что-нибудь напишет?/ До смерти он жизнью выжит,/ И обдолбан, коль не пьян./ Или вижу в страшном сне:/ Старший лейтенант спецназа,/ Потрудившийся в Чечне,/ Мучится: не строит фраза,/ Мысль не ходит по струне”.

НЕ ПИСАТЕЛЬ

Аркадий Бабченко настойчиво не считает себя писателем. Хотя именно с циклом рассказов “Десять серий о войне” он и стал обладателем премии “Дебют”, учрежденной для авторов не старше 25 лет. “Я военный журналист. Езжу в Чечню. Пишу материалы. А иногда – рассказы.” Его рассказы о чеченской войне – повествования нарочито суховатые, описывают в деталях то жутко-натуралистическое отношение к человеческой жизни, которое мы не раз видели в телерепортажах. Некоторые критики сравнивают его с Гаршиным. Некоторым вспомнились “В окопах Сталинграда” Виктора Некрасова. Илья Кукулин отмечает: это не просто традиция, а родство психологической установки – писать, как видишь.

Аркадий прозу о Великой Отечественной войне до 16 лет считал любимым чтением. Затем как-то за ночь запоем прочитал в Интернете книгу капитана Миронова “Я был на этой войне”. И выпал из жизни недели на три. Прошлое вспоминается очень тяжело. Отчего же сам пишет об этом? Хочется, чтобы все знали: были такие люди, такие парни. Только что вернулся из очередной поездки в Чечню. Показывает фотографию: вот Сашка Лайс. В 2001 году в бою под селением Сементаузен он встал и закрыл собой командира от снайперской пули. Практически повторив подвиг Александра Матросова. Погиб. Вот и хочется, чтобы люди знали: был такой Александр Лайс. И все. Идет жизнь, идет война. Каждая война – зло. Но в то же время она подталкивает нас, по миллиметру, по сантиметру к добру. Мы все больше понимаем, что воевать нельзя. Зла все меньше. По крайней мере, наши президенты уже не вешают стрельцов на башнях Кремля. Аркадий верит, что лет через 200 – 300, а может быть, через тысячу войны не будет совсем. Именно ради этого Аркадий Бабченко и пишет.

ОЧЕНЬ МОЛЧАЛИВЫЕ ПАРНИ

Директор фонда “Поколение” Олег Лебедев воевал в Афганистане. Он говорит, что не может читать литературу о войне, поскольку очень тяжело переживать.

Кто же читатель новой военной литературы, если людям воевавшим читать о тех событиях тяжело? А все равно читают. Хотя бы для того, чтобы оценить: правду ли о них пишут.

Андрей Геласимов не воевал. И поэтому в повести “Жажда” старался избегать “военных” деталей. Его герои уже вернулись с войны, переживают прошлое, которое существует в невысказанном виде. До читателя доносится лишь эхо того, что происходило с ними в прошлом, флеш-вспышки. Но плотно осуществляется художественное осмысление трагического опыта молодых людей.

Андрей преподаватель. Зачастую его лекции по литературе прерывались разговорами со студентами о жизни, войне, справедливости. Он вспоминает, как начали поступать учиться те самые парни, прошедшие Чечню, очень молчаливые парни. И когда заходил разговор о военной литературе, Андрей спрашивал у них: так ли написано? И взрывом вздыбленные дискуссии опрокидывали литературу. В аудитории сидели и плакали, слушая этих парней. И в сердце скапливался такой объем боли и горя, что невозможно было не писать. В повести Геласимова можно найти мотивы фильмов “Белорусский вокзал” и “В бой идут одни старики”, всю романтику советского военного кинематографа, романтизацию войны и ее же дегероизацию.

ПОКА – ШОК

Прозаик Ольга Славникова, координатор премии “Дебют”, до поры до времени считала, что война должна быть написана прямым способом, это не поле для литературной игры, традиции должны сохраняться. Но, прочитав прозу Аркадия, поняла, что это поколение совсем иное, и их литература о войне совсем не та, которую мы учили в школе. “Молодые писатели ничего не микшируют. Жизнь идет в литературу во всех деталях. Это отличие вашего поколения. Независимо от темы. Возникает чувство протеста и в то же время новизны. Можно ли так писать? Пока – шок”.

Молодые ответили.

Аркадий: “В журналистике есть понятие “чернуха”. Передача в эфир всего человеческого мяса. Но мне не кажется, что я переборщил. Мы смотрели войну по телевизору, выключали его. И ничего не происходило. А надо было крикнуть или написать. Мне кажется, если бы каждый крикнул или написал, то и войны бы не было”.

Андрей: “Эта проза столь же бескомпромиссна, как автомат АК. Передернут затвор, и сейчас полетят пули”.

Молодых поддержал критик Илья Кукулин. “В 90-е годы войну стали показывать более жестко, чем ранее было принято. Это связано не только с поколением. В прошлом году вышел фильм Р. Полански “Пианист” – жизнь в польском гетто. Концентрация жестокости в картине больше, чем в том, что прочитал Аркадий. Было ли это в нашей литературе? Было. Ион Деген, почти нам неизвестный:

Мой товарищ,
в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони,
ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму
с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.

Написано в 1943 – 1944 годах. Называть ли это традицией? А степень жестокости нужна иногда в лошадиных дозах тем людям, которые по телевизору смотрят репортажи из Чечни, но живут в мельтешащем мире, где степень чувствительности притупляется. Это не свойство прозы Бабченко, а общая психологическая установка: чтобы человека остановить, его нужно шокировать. И эти средства в литературе вырабатываются в современной литературе спонтанно”.

Конечно же, вспоминались стихи поэтов военного лихолетья, только что вернувшихся с войны. Хватало натурализма? Хватало. А Курочкин и его “Железный дождь”? Или тот же Гаршин и страшный труп из рассказа “Четыре дня”? А вот мне в этом разговоре не хватало писателей старшего поколения, их слов, оценки. Приглашен был Борис Васильев – не смог. Лето, жара, хвори…

Платон утверждал, что трагедии, которые показывают страшные сцены и истории, плохо влияют на человека. Аристотель же был уверен: человек, получающий лошадиную дозу страстей, забывает о мелких своих невзгодах и начинает понимать, что же на самом деле страшно и чего действительно следует бояться, то есть человек становится другим.

И еще к вопросу о натуралистичности. Акиро Курасава пытался снимать “Дерсу Узала” в натуральной сибирской тайге. Не впечатлило. Пришлось создавать антураж в японском павильоне. Тайга вышла на загляденье. И грустно прав поэт Виталий Пуханов: “Опыт подлинного не совместим с жизнью вообще. Взять хотя бы веру…”

УСЛОВНО МИРНЫЕ УСЛОВИЯ

Литература о войне не сводится только к описанию полей сражений. Армия существует в мирных условиях, в казармах, учениях, заботах о тыле и боевой подготовке. И никак из военной темы не вычеркнуть произведения Юрия Полякова, вскрывшего проблемы армейской дедовщины в повести “Сто дней до приказа”. Или произведения Олега Павлова. Но последнее время таких произведений, во всяком случае, заметных, что-то не видно. Молодые литераторы осознают большой потенциал этой темы.

Аркадий Бабченко: “Мне кажется, что на материале о каком-нибудь забытом гарнизоне на условном острове Рыбачьем мог бы вырасти талант, сравнимый с Шаламовым. Писать есть о чем: издевательства, побои, голодуха…”

Александр Кирильченко, вошел в шорт-лист премии “Дебют” 2002 года с повестью “Апрель” о молодом человеке, который очень не хотел в армию. У героя складывалась ситуация, когда можно было вылететь из института и отправиться служить. Из пережитого Александром лично: “Когда ты находишься в таком подвешенном состоянии, к страху примешиваются и другие чувства. Например, чувство бренности всего сущего. С утра ты был бодрым, и даже немножко хотелось в армию, вечером пришел из института – апатия. Появляется чувство относительности всего, что человек может любить или ненавидеть. Думаешь об избиениях, о дедовщине… Возможно ли создать такое психическое состояние, при котором все это тебя как бы не касалось? Если бы удалось такое состояние создать в армии, то и к мирной жизни было бы легче адаптироваться”.

Ольга Славникова: “Страшная и шокирующая война может становиться фактом общественной жизни и сознания, в том числе и художественного в том случае, если она как-то взаимодействует с мифами. С социальными, литературными… В чем была энергетика военной прозы Великой Отечественной? Она создавала мифы. Она создавала героя. И этот герой был хорош, красив, он нас поднимал. Допустим, “Сто дней до приказа” Юрия Полякова. Я прекрасно помню, как она была напечатана в “Юности”, и читали ее все. Но она разрушала мифы о Советской Армии. Была энергия разрушения. И мы на этой энергии прожили довольно долго. А современная военная проза – на какой энергии она может идти? Мифы измельчали. Правда, непонятно где. Создаются мифы о чеченском боевике, у которого в одной руке мешок денег, в другой – мешок с гексогеном. Он приезжает в Москву и начинает тут действовать. С другой стороны – легенды о федералах. Мой сын в Англии смотрел репортаж из Чечни по Би-би-си. Брали интервью у солдата-федерала. Тот говорит: да, мы идем вперед, нормальное состояние духа, иногда, правда, перебои со снабжением, но это ничего; вот село, мы его освободили… Переводят так: мы голодаем, нас вынуждают убивать мирных жителей. Разница колоссальная. Вот еще один способ создания мифа”.

ВОЙНА В РИФМУ

Составленный Николаем Винником сборник стихов более ста авторов о чеченской войне “Время “Ч” литераторам знаком. Не знаю, знаком ли читателям. Тираж – 1500. Сборник, как пояснил составитель, явился результатом недоверия к СМИ и гражданской беспомощности перед лицом войны. При этом ни один из авторов сборника на войне не был. Но многие люди живут с ощущением, что в стране война. Хотя многие же стараются и забыть об этом. У критики книга имела успех, в том числе и ругательный.

Ни одно из стихотворений сборника не стало песней. К вопросу о традициях: Великая Отечественная стала великой и в стихотворно-песенном выражении. Некая присутствующая на дискуссии поэтическая дива тут же резко отозвалась: это все вопрос идеологии. Патриотизм-де был лицензионным, легализованным, спущенным сверху, утверждала она. Что звучало из репродукторов, то и пели.

А я выпиваю сто граммов или двести, и откуда-то (из идеологизированной души?) просится и пусть немузыкально поется: “Нас извлекут из-под обломков…”, или “Темная ночь…”, или… Да мало ли.

Впрочем, песни о Чечне или об Афгане есть, и сочиняют их, как правило, участники войны в перерывах между боями. Но одно дело, когда по поводу того или иного события есть национальное единство, и другое, когда, как в данном случае, нет. Из чувства гнева легко песню сочинить. А из смешанного чувства? Например, стыда?

ИЗ СТЕН МУЗЕЙНЫХ

Не хотелось бы, чтобы все, в литературном музее сказанное, осталось делом музейным. Война, даже самая смертоносная – дело живое, поскольку свершается людьми живыми, и живые люди, писатели, участвовавшие в войне или нет, будут так или иначе на нее откликаться. Как и пришедшие на дискуссию читатели, кратко выговорившие наболевшее.

Наталья Андрианова: “Почему человечество не делает выводы? Почему войны не заканчиваются? Что такое война? Отсеивание человеческого прироста? Что это?!”

Воробьева Мария: “Мне вспоминается купринский “Поединок”. Герою скоро предстоит дуэль, и он думает, что же с ним будет, когда он умрет. Зачем убивать? Человек должен жить. А если умрет – с ним умрет весь мир”.

Семен Рогозин: “Давайте посмотрим правде в глаза – от каждого из нас ничего не зависит. Война была, война будет. Я закончил школу всего шесть лет назад. Из моего класса уже троих убили. Не на войне. Просто на улице. И почему никто не пишет об этой войне, которая ежедневно идет на наших улицах?”

Если эти вопросы молодых людей покажутся вам наивными, попробуйте ответить на них. Пусть даже не в литературных жанрах.

А Гаршин закончил свой краткий и горестный литературный путь веселой сказкой для детей “Лягушка-путешественница”.

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ТЕМА НОМЕРА
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛЮДИ КАК РЕКИ
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ЛИТЕРАТУРА:
Андрей СТОЛЯРОВ
ЗА СТЕКЛОМ

Сергей МНАЦАКАНЯН

Светлана АРРО

Сергей МНАЦАКАНЯН
ИМИДЖ ПОЭТА

Николай ДМИТРИЕВ
ФОТОАЛЬБОМ