На главную страницу
ЛИТЕРАТУРА
№33 (5936) 13 - 19 августа 2003 г.

ЭПОХА


КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

К столетию немецкого писателя Эрнста Глезера

Очень вероятно, что моя попытка отметить этот юбилей окажется единственным одиноким голосом. Скорее всего, Германия не вспомнит о своем когда-то достойном сыне, антифашисте, пацифисте, к тому же ярком стилисте, сегодня совершенно забытом. Его книгу “Рожденные в 1902”, вышедшую в Германии в 1928-м, значит, написанную, когда писателю было 25 лет, перевели тогда на 24 языка, и она стала мировым бестселлером, причем из разряда серьезной литературы. Хемингуэй назвал ее “чертовски хорошей книгой”, и в дружеском окружении молодого писателя были тогда такие сегодняшние классики, как Т. Манн, Э. Ремарк, С. Цвейг. Эрнст Глезер не только не стал классиком, хотя написал еще несколько неплохих романов и немало вещей в других литературных жанрах, он просто забыт. Несколько лет меня не отпускает загадка его судьбы, необычной и все же типичной. Волей случая я прикоснулась к ней дважды.

Первый раз это случилось почти 40 лет назад, и знакомство мое было сугубо архивно-книжным. Поступив в Ленинграде в аспирантуру на кафедру советской литературы (весь XX век назывался советской литературой), в 60-х годах, в “вегетарианское время”, как его называла Ахматова, я получила “доступ в спецхран”, бумагу с печатями и подписями, разрешающую работать с изъятыми журналами и газетами 30-х годов. На меня обрушилась лавина неизвестных, часто непонятных, сенсационных, зубодробительных материалов! Все мы уже умели читать между строк, но тут было столько откровений! В общем, мне стала открываться кухня литературной политики, и это так захватило меня, что я задвинула свою диссертацию о лирике и каждый день, буквально дрожа от волнения, искала, читала, конспектировала “посторонние” материалы, статьи-доносы, статьи-панегирики, знакомилась с именами писателей, которые видела впервые. Среди этих имен, в ряду почти “пролетарских”, “сочувствующих” Советам, но все же чего-то “не понимающих”, был мой сегодняшний герой Эрнст Глезер. Я запомнила это имя и даже прочла пару статей с глухим упоминанием о том, что книги этого писателя-интернационалиста сжигали на Унтер-ден-Линден в Берлине. Сейчас я знаю, что он стоял в толпе около зловещего костра вместе с Э. Кестнером, книги которого, например, “Эмиль и детектив”, сегодня знает каждый немецкий школьник, и они смотрели, как горят их творения.

Э. Глезер родился 29 июля 1902 года в маленьком гессенском городке Бутцбахе, где его отец был судьей. Учился в гимназии Дармштадта, затем в Гейдельбергском университете. После нескольких лет успеха и славы в 1933-м он эмигрировал в Швейцарию.

Вторая встреча с писателем, как сейчас говорят, столь же виртуальная, произошла несколько лет назад и носила характер более экзотический. Приехав в Германию в самые смутные годы, когда казалось, что интеллигенции в обновляющейся России снова нет места, в поисках квартиры по газетному объявлению я очутилась в зеленом и довольно престижном районе Висбадена, в небольшой вилле, хозяйку которой звали фрау Глезер. В гостиной с изысканной библиотекой и настоящими картинами на стенах, выслушав меня, вернее, мою дочь, как все молодые, быстро овладевшую немецким, фрау сказала: “Все мне импонирует. Мой муж тоже был писатель”.

Несколько лет я спала в той самой комнате, которая служила Эрнсту Глезеру его литературной мастерской, ателье, как говорят тут. Мои окна выходили на большую зеленую лужайку, широким полукругом спускающуюся куда-то вниз, окаймленную рододендрами и камелиями. Все лето и даже часть осени они были покрыты гигантскими соцветиями и абсолютно отгораживали остальной мир. Каждое утро фрау Глезер деликатно стучала мне в дверь и со словами “Эти цветы для Вас” протягивала мне букетик. На этом ежедневное общение обычно кончалось, и я не могла не оценить ее деликатность. Потом она познакомила меня с книгами Эрнста Глезера, и, конечно, с главной его книгой “Рожденные в 1902”, и я имела возможность читать ее в русском переводе.

Это роман о поколении, которое немного не дотянуло до того, чтобы стать пушечным мясом Первой мировой войны, но оно тоже по-своему “потерянное поколение”. Глазами мальчика, потом юноши из провинциального городка в романе показаны ажиотаж шовинизма, атмосфера реванша, бытовой антисемитизм самодовольных немецких бюргеров.

Во многом этот роман – пророчество, предсказывающее вину и трагедию Германии в следующей мировой войне, корни которой в Первой. Стилистически Глезер-художник соединял лаконичность модернизма с экспрессивностью фразы. Он работал на острие поисков своего времени. Всемирный успех первой книги был заслуженным. Она объясняла многое, но не судьбу самого писателя, которая оставалась для меня загадкой.

Почему он забыт? Или это сознательный заговор молчания вокруг его имени? Тогда что за ним стоит? В Краткой литературной энциклопедии (Москва, 1967) и в немецком Лексиконе Мировой литературы (Мюнхен, 1979) об Эрнсте Глезере – один абзац, несколько основных фактов. Некоторая догадка у меня, правда, была, я подозревала, что ответ надо искать в факте его необъяснимого возвращения в Германию в 1938 году, в том самом узловом году, когда от слов и маршей нацисты перешли к действиям. В прочитанных мною немногих обтекаемых статьях я не находила ответа, пока не наткнулась на критическую книгу совершенно иного характера и на критика, озабоченного не литературной дипломатией, а собственно литературой. Моя смутная догадка подтвердилась статьей критика М. Райх-Раницкого, телевизионными диспутами которого заслушивалась и засматривалась культурная Германия в последние годы. Даже при недостаточном знании языка передачи Райх-Раницкого были для меня блестящим театром импровизационной литературной полемики. Недаром один из потерпевших недавно отомстил обидчику по-своему, назвав очередной роман “Смерть критика”, вокруг которого, т.е. романа, разгорелся журнальный скандал, и писателю пришлось оправдываться. Не без оснований Райх-Раницкого называют сегодня “терминатором немецкого литературного мира”.

В давней статье критика (в книге “Немецкая литература на западе и востоке. Проза с 1945”, Пипер, Мюнхен, 1963) в разделе “Необходимый протест” анализируется роман Эрнста Глезера “Блеск и нищета немцев”. Эта статья – ответ на мои вопросы. Странное дело: я слышу в ней ноты сочувствия к заблудшему автору. Да, репутация писателя не просто подмочена необъяснимым возвращением в Германию в дурной памяти тридцать восьмом, но безнадежно погублена.

Ему перестали доверять и справа, и слева. Райх-Раницкий приводит прокурорский вывод левого лагеря: “Эрнст Глезер дезертировал к Гитлеру”. (Ф. Вайскопф. Под чужим небом. Взгляд на немецкую литературу в изгнании 1933 – 1947. Берлин, 1948). Сегодняшний жесткий критик, мудрый и много переживший, тогда, в 60-х, был мягче. Он формулирует причину жизненного зигзага писателя, это тоска по родине. Именно ее он называет “мотором исключительных человеческих поступков”. Подкупает спокойная объективность критика. Он не педалирует замечания, его обобщения не глобальны и достаточно деликатны. Ему кажется двусмысленным название романа “Блеск и нищета немцев”, в котором речь идет о времени “экономического чуда”, о колоссально быстром восстановлении страны, не только зализавшей раны, но впавшей кое-где в угар удовольствий. Но он не повторяет вслед за Глезером подразумеваемое по отношению к своей стране слово “куртизанка”, предоставляя право обобщений читателям. И все же он мягко стелет, но жестко спать. Наверняка статья Райх-Раницкого явилась для Глезера не только беспощадным анализом последней книги, но и “необходимым протестом”. В названном романе писатель все время, может быть, не желая того, возвращался к собственному прошлому, реконструировал собственные поступки, объясняя их и, следовательно, оправдывая и оправдываясь перед читателями и самим собой. Главному герою романа архитектору Зоммеру Эрнст Глезер дарит детали своей биографии. Именно у него за спиной столкновения с властями, эмиграция, семейная рутина и новая любовь, новый брак, в котором он уводит чужую жену. Автор прощает своему герою те нравственно сомнительные поступки, которые совершил сам. К этому выводу подводит читателя критик, и для писателя он оказывается вовсе не очищающим совесть компромиссом. Более того, я уверена, что писатель не смог пережить приговора критика. Или точнее: не смог пережить собственной слабости, измены самому себе, своего ренегатства, которое высветилось для него в фокусе критического прожектора. До этого момента Глезер искренне оправдывал себя обстоятельствами, при которых вынужден был “писать против себя самого”. Когда пришла демократия, за которую он когда-то боролся, его совесть не могла успокоиться, и он создавал произведения, в которых герой был идентичен автору, в прошлом которых также зияла дыра покаянного возвращения в страну, где честность становилась смертным приговором. И Глезер пошел в эту школу лицемерия и двойной жизни.

В свете этой трагедии художника в тоталитарное время (прошу прощения за набившее оскомину клише) невольно вспоминаются бесконечные сломанные судьбы русских, российских писателей, вынужденных идти в эту высшую школу приспособленчества, писателей, к которым шкура хамелеонов часто прирастала как собственная кожа, и кто из них не шел на мелкие (и крупные) компромиссы, на пропагандистские уловки и славословия лишь для того, чтобы напечататься? Выстояли немногие. В появившихся в последнее десятилетие исповедальных российских мемуарах, в основном написанных ради осознанного освобождения от былых заблуждений, иногда даже написанных давно, “в стол”, немало говорится об этих компромиссах и их разнообразной природе. В. Адмони, например, германист, крупный ученый, сторонившийся политики, в книге “Мы вспоминаем” писал: “Сейчас даже страшно вспомнить, сколько грубых, вульгарно-социологических фраз загрязняет мои писания о Томасе Манне, опубликованные в 30-х годах. Притом их грубость была в немалой степени намеренной – не только, чтобы преодолеть редакционные и цензурные преграды, но и для того, чтобы понимающему читателю, именно в силу казенности этих фраз, стало ясно, что они не мои, а официозные, что они лишь отписка”. До такой словесной виртуозности надо было еще дорасти. Но заметьте: “страшно вспомнить...”. На чаше весов слишком различные временные фазы: 12 лет – и 70. Лицемерие нашей идеологии, особенно густо пропитавшей пироги литературы, искусства, культуры, затронуло не одно поколение, вошло в гены. Теперь нам надо по-чеховски “выдавливать из себя раба”.

Мне жаль, что литературный мир забыл Эрнста Глезера. Жаль, что его забыла Германия, Висбаден, где он прожил последние 20 лет. Его судьба поучительна и драматична. Он не был слепым и глухонемым во времена начинающегося фашизма и бил в барабан. Его услышали. А потом не захотели простить фальшивой ноты или того, что он не остался героем, а его барабан замолчал? Мне кажется все же, что есть один нюанс, который снимает ригористские обвинения.

Это совесть, который раз девальвирующееся понятие. Но, надеюсь, еще живое. Эрнст Глезер не простил самого себя, мучился этой самой совестью, казнил себя сам. В каждой послевоенной книге кто-то задает главному герою, повторяюсь, во многом адекватному автору, тот самый больной для него вопрос: почему он вернулся из эмиграции в 38-м году? И вот варианты ответов: “Это был самообман”.

“Это все еще живет во мне, это бежит рядом со мной, как тень, через которую я не могу перепрыгнуть. Знаете, это как вторая жизнь прихрамывает рядом с первой, как навязчивый нищий, от которого нельзя отделаться и который тебя шантажирует”. Так отвечает герой романа на допросе в американской зоне оккупации, когда его допрашивает интеллигентный офицер.

Но жизнь подбрасывает иногда еще более литературные варианты. Сам Глезер попал на допрос... к французскому переводчику своего давнего знаменитого романа, и тот взял писателя в свой вагон, отправляющийся в Германию. Глезер служил тогда в Италии, в газете для солдат. Конечно, в дороге был откровенный разговор друзей.

В непреодолимости поступка прошлого, в допрашивающей себя совести видел критик причину кризиса писателя.

Ярких произведений, равноценных давнему роману, он уже не создал, разменялся на множество второстепенных, проходных, естественно, забытых. Два послевоенных десятилетия работал ради хлеба насущного, в основном для радио и телевидения. Умер от болезни сердца в 1963 году. Может быть, в совестливой душе, эмоционально и поэтически открытой, абстрактный комплекс вины, охватившей нацию, в качестве личной вины оказался слишком тяжел?

Светлана АРРО, литературный критик, публицист, поэт. Член Пушкинского общества Германии

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ТЕМА НОМЕРА
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛЮДИ КАК РЕКИ
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ЛИТЕРАТУРА:
Андрей СТОЛЯРОВ
ЗА СТЕКЛОМ

Сергей МНАЦАКАНЯН

Светлана АРРО

Сергей МНАЦАКАНЯН
ИМИДЖ ПОЭТА

Николай ДМИТРИЕВ
ФОТОАЛЬБОМ