На главную страницу
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
№33 (5936) 13 - 19 августа 2003 г.

ЭССЕ
МЕМУАРЫ
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПОРТРЕТЫ
БЕСЕДЫ
ХРОНИКИ
ПУБЛИКАЦИИ

Выпуск 20 (28)
VERBA VOLANT, SCRIPTA MАNENT
 

 

ЗВАНЫЙ ГОСТЬ


БИОГРАФИИ И СУДЬБА

В семидесятых годах я был пленен биографическими повестями Дмитрия Жукова “Протопоп Аввакум” и “Владимир Иванович”. Автор их частенько наведывался в издательство “Молодая гвардия”, где я в ту пору работал. Помню его, высокого, статного, с темными усами и шевелюрой, с пронзительным взглядом вишневых глаз. Перед тем как встретиться с ним сегодня, я прочел его только что вышедший двухтомник “Русские биографии”, куда вошли еще и повести о Верещагине и Скобелеве, об А.К. Толстом, Борисе Савинкове, Иване Поддубном и даже довымышленная биография Козьмы Пруткова.

Невеликий охотник читать с карандашом в руке, я как-то сразу втянулся в такое “научное изучение”: делал пометки на полях против наиболее значительных мыслей писателя. Чтение захватило, как добротный детектив. И я вполне согласился с автором предисловия к двухтомнику О. Михайловым, который уверяет, что Дмитрий Жуков биографию каждого своего героя “делает фактом собственной, внутренней, интимной жизни”. Он называет Жукова “одним из самых живых и интересных писателей в сегодняшней литературе”, добавляя, что “самые далекие друг другу жанры покоряются этому веселому и точному перу, этой крепкой, талантливой руке”.

И вот я на пороге его квартиры. Передо мной по-прежнему статный, с уже седыми шевелюрой и усами, с доброй улыбкой Дмитрий Анатольевич.

Мы проходим в просторный кабинет, где за стеклами шкафов видны корешки почтенных изданий. Один из них содержит по одному экземпляру публиковавшихся неоднократно произведений Дмитрия Жукова, переводов их на другие языки, собственных его переводов английских, американских, югославских классиков (Голсуорси, Уэллс, Конан-Дойл, Джек Лондон, Стейнбек, Даррелл, Нушич и многие другие – более ста книг). Писатель усаживает меня за ампирный стол на необъятный диван красного дерева и говорит не без тщеславия:

– Я все старался взглянуть на знаменитый тургеневский диван “Самосон”, а увидел, сравнил, мой лучше. Многое тут от предков…

Как же вам удалось сохранить этот осколок старины? В советское время русская интеллигенция уничтожалась или бежала за границу…

– Прежде всего меня смущает само понятие “интеллигенция”. Это явление последней трети XIX века. Некие провизоры научились читать по-русски, глотали, надев пенсне, либеральные газеты и породили племя ниспровергателей основ, сгоревшее в революционное и постреволюционное время. Уцелевшие потомки р-р-революционеров с той же горячностью отстаивают карикатуру на то, что ниспровергали их предки. А элитный “лейбл” интеллигенции давно уже нацепили на специалистов и всякую “образованщину”. Я никогда бы не осмелился назвать Пушкина или Чаадаева интеллигентами. Они аристократы духа.

Вы не ответили мне на вопрос, Дмитрий Анатольевич…

– Не все бежали. Дед мой Иван Васильевич кончил в Оренбурге казачье училище, потом был чиновником, скончался в Астрахани уже при советской власти. Три его сына окончили Горную академию, были крупными инженерами, профессорами. Никто из Жуковых, как и я, не состоял в компартии, и никого не репрессировали. Теперь я понимаю, что этим мы, видимо, обязаны своеобразной сталинской политике. Номенклатуру, управляющих, директоров отстреливали беспощадно. Они занимались партийными склоками, и заменить их было легко. Но кому-то надо было и создавать промышленность, поэтому многие инженеры-работяги уцелели. В каталоге Государственной библиотеки вы найдете карточки десятков трех книг моего отца Анатолия Ивановича Жукова о добыче нефти.

Действительно, далеко не все. Я вспоминаю Туполева и других, которым создавали условия для работы и в тюремных стенах. Судя по справочникам, вы родились в Грозном и вам уже 75 лет.

– Отец тогда в свои 27 лет был главным и единственным инженером Старых промыслов, где потом шли самые горячие бои с чеченцами. А если вернуться к теме репрессий, то я расскажу характерный случай выживания дворян. В 1917 году отец окончил астраханское реальное училище вместе с Жоржем Васильевым, сыном действительного статского советника, председателя судебной палаты. В стране началась смута. Друзья проболтались без дела целый год – у меня есть их фотография того времени, но учиться-то было надо. Они сели на пароход, чтобы добраться до Москвы. По пути то белые захватят пароход, то красные. Еле добрались до Ульяновска, где их разлучили. Отец в Москве поступил в Горную академию, потом работал на разных нефтяных промыслах, а в 34-м посмотрел “Чапаева” и увидел в титрах фамилию Жоржа. А надо сказать, что “Чапаев”, сделанный русскими режиссерами, не понравился их коллегам, его пустили только в одном кинотеатре, возле Сухаревки. Народ посмотрел и стал валом валить на него по всей стране. Вскоре отец мой приехал по делам в Москву, остановился в “Метрополе” и встретил в коридоре полупьяного Жоржа. “А, Толя!..” Обнялись. Жорж был красив и богат. Тогда платили за каждый показ фильма. С целой свитой прилипал ходил. Еле уединились они с отцом, и тогда Жорж сказал: “А ты знаешь, я под Ульяновском к каппелевцам попал, на красных в психические атаки ходил. Только ты об этом никому не говори”. Успех “Чапаева” объясняется, по-моему, его трагической правдивостью и отточенностью образов и красных, и белых. В отличие от “Броненосца”, рекламируемого до сих пор, скучного, откровенно агитпроповского. “Красиво идут”, говорит красноармеец, глядя на статного поручика с сигарой в зубах, во время “психической” атаки не кланяющегося под пулями. Кстати, того играл сам Жорж Васильев, дворянин и дважды “орденоносец”, как говорили в 30-х. Жаль, умер рано.

Вам происхождение не мешало?

– Нет. В анкетах я был “из служащих”. В 37-м отец служил в Баку главным инженером, но вскоре мы сбежали оттуда. Тамошний глава коммунистов Мир Джафар-оглы Багиров, потом расстрелянный, проводил “чистки”. Мало того, путь на нефтяные промысла, проходил по серпантину, и он со своими присными в подпитии залегал у дороги, стрелял и наслаждался тем, как машины летят в пропасть. Отца возили на “эмке”. От греха подальше он уехал в Москву – дали в Нефтяном институте за совокупность заслуг звание профессора. Пришлось обменять квартиру на сырую полуподвальную комнату в коммуналке. Мама родила двойню и еще заболела туберкулезом. В мае 41-го мы, две годовалые девочки, мама и я, поехали на лечение в Ессентуки, а в июне разразилась война. Деньги кончились, от отца ни слуху ни духу. Я ломал кукурузу, копал картофель. Давали в виде заработка десятую часть. Выжили как-то. Меня тянуло в рост, есть хотелось, колючий жмых казался великим лакомством. С собой мы взяли только летнюю одежду. Всю зиму я проходил в сандалиях, а весной 42-го отец нашел нас. Его выудили из ополчения и послали в Грозный добывать нефть. Не знаю, сколько и как уж он добирался, но сердце до сих пор щемит, когда вспоминаю его, тощего, грязного, обовшивевшего…

Я заметил, что вы мало пишете о военном времени.

– Пытался, но беспросветно получается, – сокрушенно говорит Дмитрий Анатольевич.

В своих повестях вы рассказываете страшные вещи. Ваш Аввакум с его муками перед глазами стоит.

– Собственное пережитое проявляется в написанном и убеждает читателя в достоверности.

…Любая человеческая жизнь, а тем более жизнь людей замечательных, так обильна событиями и переживаниями, что писатель, посвятивший себя этому жанру, может проявляться в полной мере, насколько хватит духу и таланта.

(Из книги Д.А. Жукова “Биография биографии”.)

А вы не пробовали писать мемуары, Дмитрий Анатольевич? Кто-то говорил, что книги писателя и есть его биография…

– Напомню вам, Сергей Михайлович, что Житие Аввакума, им самим написанное, то есть автобиография, считается первым русским романом. Границы между жанрами зыбки. Чтение любой книги почти интимный процесс. Автор остается один на один с читателем, и что тот о тебе думает? Я работаю медленно, гложут сомнения. Напомню вам еще одно старинное русское присловье: “Мнят, писать легкое дело – пишут два перста, а болит все тело”. Говорить легче. Все откладываю мемуары.

Тогда выговаривайтесь, продолжайте.

– Отец вывез нас в Грозный, но немец продолжал наступать на Кавказ, навис над городом. По улицам текла горящая нефть из разбомбленных нефтехранилищ. Отца мы почти не видели, добыча нефти шла день и ночь, а нас, четверых, погрузили в товарный вагон и отправили в Баку. Две недели ехали, простаивая сутками на путях. Голодные. По дороге одной из сестер сделали неудачно инъекцию против брюшного тифа, и у нее отнялась нога. В Баку я как-то пристроил сестер, туберкулезную маму положили в больницу. Я скитался по городу, ночуя в подъездах, – в комендантский час ночью улицы пустели. Была жара. На набережной спали вповалку десятки тысяч беженцев. Их косил брюшной тиф. Как-то я посетил мать в больнице и увидел за корпусом гору раздетых, изъязвленных трупов. До сих пор это стоит перед глазами. Война страшна не только на фронте. Отец под Москвой отморозил ноги. Потом ему отняли одну, он до старости ходил и работал на костылях. Мать скончалась в свои тридцать восемь лет. Нет, не могу…

Мне известно, что вы долго были военным. Каким образом вас прибило к литературе?

– В восемь лет я прочел всего Гоголя и пытался сочинять сам. Уверен, что путь мой был предначертан Провидением. Судите сами. В декабре 1944 года я пошел в военкомат и попросился в армию. До великих сражений не дошло. Нас, почти мальчишек, попридержали в прифронтовой полосе, но и там контузило, очнулся в госпитале. Потом курсант училища, командир взвода и роты в провинции. И все время запойное чтение, примерка на себя доспехов известных писателей, попытки сочинять стихи, которые никогда не публиковал, поскольку считаю их сокровенными, личными. И при первой возможности пробился через все препоны в Военный институт иностранных языков, который окончил первым в выпуске. У меня была такая жажда гуманитарных знаний, что я одновременно поступил на вечернее журналистское отделение филфака МГУ. Учился, пока не запретили пребывание сразу в двух вузах. Всего шестнадцать лет отдал армии, служил в Генштабе, за границей… – Дмитрий Анатольевич сделал паузу, рассеянно взглянул в окно.

Что, в разведке? – спрашиваю я. (он неохотно кивает. Чувствую, желания распространяться по этому поводу у него нет). – Как вы считаете, характер вашей службы повлиял на исследовательскую, писательскую деятельность?

– Знание языков позволило издать десяток книг переводов еще в армии. Первая большая публикация – в двух номерах “Роман-газеты” за 1956 год, книга “Солнце далеко” Добрицы Чосича, ставшего президентом Югославии впоследствии и принимавшего меня как председателя Общества русско-сербской дружбы. Кстати, я был сопредседателем Фонда славянской письменности и культуры. Во главе общества стояли митрополит Питирим, Распутин, Клыков. Под конец службы я пытался применить электронную технику для перевода с английского. Глагол to be переводился у меня тысячью русских слов. Специалисты говорят, что мои логические наработки действуют посейчас во всех компьютерных программах. Быстродействие техники за последние сорок лет увеличилось неимоверно, а язык меняется очень медленно. Мы же теперь понимаем сочинения Аввакума! Он первый отошел от книжного церковно-славянского языка и “вякал”, как любой русский человек в XVII веке.

Биография протопопа Аввакума была первой у вас?

– Нет. Я начал с рассказов и нескольких книг, в которых поведал о своем филологическом опыте, об отношении к языку как живому причудливому организму. Но тогда в этой области царили так называемые структуралисты, стремившиеся загнать язык в примитивную схему и прозвавшие меня “ползучим эмпириком”. Я задел их. В “Новом мире” появилась разгромная статья Н. Ильиной, супруги ученого-структуралиста Реформатского. Вскоре в “Молодой гвардии” неведомый мне Вадим Кожинов дал резкую отповедь Ильиной и иже с ней. Он отвергал ложную “романтику” кибернетических мифов и славил мои “точность и будничный труд”. Я познакомился с Кожиновым, Палиевским и другими прославленными впоследствии людьми, стал своим в большом кругу писателей и художников, настроенных патриотически. Поистине пусть ругают, лишь бы не замалчивали.

Я вспоминаю, как Солоухин в сочинении “Время собирать камни” рассказывал об уничтожении памятников культуры и как Дмитрий Жуков вовремя “шарахнул” статью “Кто восстановит памятник?”, о разоренной Оптиной пустыни. Он много цитировал вас.

– В собрании сочинений Володи вместо “шарахнул” уже стоит “написал”. Отредактировали! У меня до сих пор хранится большой альбом, составленный по инициативе Ильи Глазунова. О снесенных памятниках и о тех, которые готовились снести по генеральному плану Москвы. Представленный в правительство с письмом многих крупных деятелей, альбом остановил на время вандализм. Можно было бы многое рассказать о создании тогда ВООПиК, “Русского клуба”, где виднейшие историки и писатели обсуждали то, о чем в печати и не заикались. Например, горячий спор о благотворности или вреде для России реформ Петра затянулся до рассвета.

Шестидесятые годы вспоминаются с ностальгией…

– Пожалуй, да. Но с ними кончились заседания нашего клуба. Иностранцы говорят: “Где один русский, там талант и гений; где двое – там обессиливающий обоих спор; где много русских – там общественный скандал”. Столыпин мечтал о богатых и сильных русских, но они несут в себе серьезное внутреннее противоречие. Они любят Россию и русскость, но не друг друга в отличие от прочих, готовых поддержать любую конкретную личность, лишь бы он был “из наших”. Шульгин, например, считал, что русским нужен видимый и осязаемый вожак, который избавляет их от необходимости сноситься со своими согражданами. На этом будто бы всегда зиждилась организация русских.

Вы были знакомы с Шульгиным и даже писали обширные предисловия и послесловия к его книгам…

– Но это было лет через двадцать пять после знакомства с ним. Он прожил почти сто лет, в период от Александра Освободителя до Брежнева. То-то повидал… Журналист, член Государственной Думы, он принимал отречение последнего царя, основывал белогвардейское движение, эмигрировал, после войны сидел в советских тюрьмах десятки лет. Его схватили в Югославии, а освободил Хрущев. Нас сблизило еще и то, что мы оба хорошо знали Сербию, а я тогда писал свою первую биографическую книгу о ее замечательном драматурге и юмористе Браниславе Нушиче. Мы вспомнили, как сербы говорили: “Два русских – это уже хор, два серба – три политические партии”, сетовали, что в русских деревнях уже не услышишь по вечерам песни, и не могли предположить даже, что в своих сатирических комедиях “Народный депутат” и “Госпожа министерша” Нушич окажется провидцем нашей нынешней повседневности.

Человек, не любящий мать, или тот, кого, по меткому выражению Лескова, “только вчера наседка под крапивой вывела”, не полюбит и чужую мать, не проявит интереса к чужой жизни, а станет превращать все, к чему прикоснется, в нечто абстрактное, лишенное каких-либо национальных признаков, независимо от того, чем он занимается – архитектурой ли, поэзией, живописью, театром…

(Из книги Д.А. Жукова “Биография биографии”.)

Я читал, Дмитрий Анатольевич, что у вашей веселой книги есть аромат романизированных биографий и что вы воздвигли в Москве памятник Нушичу, достойный его творчества и славы, как выразился в газете “Политика” известный поэт и переводчик Пушкина и других русских классиков Ковачевич.

– Первое издание этой книги вышло в “Искусстве” в 1972 году, и тогда же был набран “Аввакум” в ЖЗЛ. Но публикация биографии религиозного деятеля вызвала сомнение в “высших инстанциях”. Издание запретили. Спасибо тогдашнему директору издательства Ганичеву, проявившему чудеса изворотливости. “Протопопа” убрали из названия и дали ему фамилию – Петров, по имени отца. На обложку вынесли название “Русские писатели XVII века”, присовокупив к Аввакуму Симеона Полоцкого. Обложились, как горчичниками. Мало того, с просьбой написать предисловие Ганичев обратился к академику Лихачеву, который был странной фигурой. Несмотря на весь либерализм и обожание, питаемое к нему диссидентами, он пользовался непонятным для меня влиянием на коммунистическую элиту. Он нехотя согласился, и в таком виде книга увидела свет в следующем году. А через несколько лет я опубликовал в “Новом мире” повесть о Владимире Ивановиче Малышеве, нашем современнике, ученом – собирателе древних книг, чудаковатом и неистовом охотнике за рукописями Аввакума, с которым я ездил в экспедиции по самым дремучим старообрядческим углам России. Обе вещи составили дилогию “Огнепальный”. Она издавалась в самых разных городах и на разных языках. У меня тогда скопился целый мешок писем читателей. Мне писали об очередях за книгой. Образ Аввакума будил воображение поэтов. Я не бахвалюсь, поскольку рекламировать нечего – “Русские биографии” вышли сейчас тиражом 2 тысячи экземпляров. Просто читатель был другой. Многим обрыдла дубовая пропаганда. А тут нетронутый пласт истории, раскольнические страсти, старообрядцы…

Вы написали о человеке, который никогда не будет канонизирован нашей Православной церковью. Он был сожжен властями, а старообрядцы веками подвергались гонениям. Как, по-вашему, Церковь относится сегодня к таким, как Аввакум?

– У старообрядцев своя Церковь. Она тоже православная, но обряды старые, существовавшие до раскола и реформы их Патриархом Никоном и царем Алексеем Михайловичем. Есть поповцы, беспоповцы, единоверцы, множество всяких толков. Наша Церковь сравнительно недавно предложила всем им покончить с расколом, возложив вину за него на Алексея Михайловича. Как-то пришел ко мне старообрядческий наставник Чуванов с Преображенки и попросил отредактировать ответ. Как забыть все, говорил он, до 1905 года жизни не давали.

Отредактировали?

– Исправил некоторые корявости. Все знают фамилии купцов и капиталистов Рябушинских, Морозовых, Третьяковых, Солдатенковых… несть им числа. Все они из старообрядцев. Может быть, именно гонения давали возможность сплачиваться и развивать кредитные отношения. Их предприниматели путешествовали налегке и всюду получали деньги в кредит у местных старообрядцев на покупку товаров или обзаведение без всяких расписок. Отдавали все точно. Не было никакого мошенничества. Оборачиваемость была великая. И вот они уже становой хребет русской промышленности. До октябрьского переворота.

А чем объяснить меценатство и благотворительность старообрядцев?

– Когда у человека много капиталов, он начинает подумывать о бессмертии души и о памяти на земле. Он же православный и русский. Школы, детские приюты, дома для рабочих, больницы, богоугодные заведения – все на их средства построено. Родина остается родиной, а не “этой страной”.

В “Аргументах и фактах” недавно я прочел интервью с Эдвардом Радзинским, где он высказал мысль, что история России – это история катастроф. Но что интересно, в ваших работах, при всем многообразии драм и катаклизмов, катастрофой и не пахнет…

– В истории биографической литературы таких “страшилок”, как у Радзинского, у нас и за рубежом хватает. Ныне издателям полюбился многотомный поляк-русофоб Валишевский, в изложении которого русская история – это лишь описание катастроф, переворотов, интриг, подленьких поступков и тому подобного. Радзинский, насколько я его знал лично, умный человек, но теперь держит нос по ветру и обрел манеру дергать за усы мертвых львов. Помнится, что про пишущих об истории Лев Толстой говорил, что всякий пригибает ее в свою сторону. И еще он заметил: что же это у нас, господа, за история? Одни войны да катастрофы. Тогда кто и когда кормил страну, кто строил прекрасные здания, храмы и вообще создавал великую Россию?

Отчего вы, Дмитрий Анатольевич, в герои своих русских биографий не берете лиц, так сказать, первого ряда. Например, того же Льва Толстого. Возможность у вас была…

– Мне давно уже задают этот вопрос. У меня есть рассказы и статьи о Льве Толстом. Но наша культура настолько богата, что мы умудряемся ставить во второй ряд русской литературы замечательных Аввакума и Алексея Константиновича Толстого. Меня интересует русский характер. Искать его надо не там, где уже все расчленено, а потом кое-как склеено. Не совсем наверху, где, кроме обожествления или проклятий, ничего нет. Не совсем внизу, где его не отыщешь в бесхребетной массе. И в судьбе его должны четко отражаться приметы времени. И чтобы это был действительно человек замечательный.

Вы рассказываете в “Аввакуме”, как идея Третьего Рима и свержение ига сделали русских исполненными чувства собственного достоинства и даже надменными в отношениях с европейцами, как произошел пространственный взрыв, который привел к тому, что из крохотного княжества величиной с Московскую область лет за сто пятьдесят образовалось громадное русское государство. До самого Тихого океана…

– А потом и до Калифорнии, – улыбаясь, говорит мой собеседник.

Не господами пришли русские в Сибирь, живут промеж инородцев, дружат с ними и одежду их по всякий день, кроме праздников, носят. Живут с некрещеными инородками, и попы местные так же ведут себя. Венчают не по христианскому закону… Аввакум сердится на скудость веры у сибиряков, а того не ведает еще, что вот эта простота русская прочнее пищалей и сабель помогает сесть на землю.

(Из “Протопопа Аввакума”.)

Русских считали лучшими колонизаторами. Они давали больше, чем брали. Как же все рассыпалось?

– Сами выучили. Иные времена – иные нравы. В последнее время мы не видим в народе той одержимости, что была в XVI – XVII веках, если не считать короткого периода Смуты. При Алексее Михайловиче сложился всероссийский рынок, построено громадное число церквей и монастырей, люди стали крупнее и пригожее, судя по воспоминаниям иностранцев. Говорят о темноте и забитости народа, а известно, что в книжных диспутах во время раскола участвовали целые города и веси, что несправедливости не прощали никому: ни воеводе, ни попу. Били. Посадские люди до Кремля доходили. Аввакум мне приглянулся тем, что никогда не изменял своим убеждениям, несмотря на все избиения, ссылки, лишения, до “самыя до смерти”. Таких вокруг я не видел и не вижу.

А нужны ли они? Возникнет же такая социально-общественная структура, которой не потребуются аввакумы. Или некий обобщенный тип с чертами характера и моральными устоями, как у героев многих ваших книг.

– Еще как нужны! Откуда такому типу взяться, если общество продолжает развращаться на дурных примерах. Оглянитесь на последнее десятилетие, начиная с переворота, когда партийной номенклатуре надоело есть ворованную курицу под одеялом. Большинство нынешних олигархов – бывшие секретари райкомов комсомола. Главное – обогащение. Это как бы закон сохранения материи: если в одном кармане прибывает, то в других убывает. Оттого и нищета.

Значит, ваш опыт изучения истории говорит, что все зависит от личностей?

– Которым придется несладко. Нужны герои, волнующие воображение даже самого забитого раба. Вспомните Карлейля, говорившего, что трудность, самоотверженность, мученичество и смерть – приманки, действующие на человеческое сердце. Обратите внимание, что это характерно и для русских людей. Когда Аввакум был близок к царю и входил в круг “ревнителей благочестия”, народ его терпеть не мог за религиозную истовость. Но стоило властям впервые провести его по Басманной улице, распяв буквально за руки на глазах у толпы, как она прониклась к нему сочувствием и уже внимала его проповедям. Среди его сторонников были и юродивые, и такие знатные, как боярыня Морозова. Все-таки личность в истории значит очень много.

Выступивший против царя, а следовательно государства, Аввакум был патриотом?

– Вспомните, в 1666 году на суд над Аввакумом собрались все православные патриархи, в том числе из краев, которые по большей части были заняты турками. Аввакум сказал им: “Как вы можете судить меня! Кто вы? Вы все под турками ходите. А мы самодержавны”. И тут мне в голову пришло: мы говорим “самодержавие”, и сразу ассоциация – монархия! Но смысл этого слова гораздо шире: сами себя держим и ни под кем не ходим. Аввакум применил это ко всему народу. Любопытно, да? Правда, тогда прямой телефонной связи с Белым домом и олигархами не было. (Жуков улыбнулся, озорно прищурив глаза.) Вот вам и объяснение силы государства. Большинство биографий написано из патриотических побуждений, с великим уважением к своему народу. Недаром Вяземский, работая над биографией Фонвизина, говорил, что русский народ сильнее, плечистее, громогласнее своей литературы.

Ваш граф Алексей Константинович Толстой, как человек мыслящий и далеко заглядывавший, симпатизировал и либералам, и разночинцам…

– Декабристы дали толчок либеральным взглядам, которые во второй половине XIX века преобладали в образованном обществе. Толстой выручал Шевченко, Чернышевского. Жалел по-человечески. Но известны его сатиры на либералов, которые казались ему подозрительными, неискренними. И стихотворение его “Смело гребите против течения…” было направлено против господствовавших взглядов, а революционные демократы считали эти слова своим лозунгом. Вспомните и Ермолова, о котором декабристы распускали слухи, будто он с войском идет с Кавказа, а он считал, что ничего благородного и честного тайно не делается.

Но он же выручил Грибоедова в Грозном. Отвлек разговорами фельдъегеря, приехавшего брать поэта под арест, пока тот уничтожал письма декабристов. Но генерал и поэт – оба были монархистами.

Не будем путать взгляды и благородные поступки. Император Николай Павлович разрешил повесить лишь пятерых декабристов, настаивавших на уничтожении царской семьи. Мне кажется, что многие дворянские писатели так охаивали его царствование, потому что была применена позорная смертная казнь, а не расстрел, более приемлемый для дворянского сословия. Может быть, моя симпатия к императору, боровшемуся со злоупотреблениями и поддерживавшему Пушкина и Гоголя, противоречит учебникам, но как объяснить “золотой век” русской литературы и слова Герцена о наружном рабстве и абсолютной внутренней свободе!

Дмитрий Анатольевич, проблемы с публикациями ваших статей и книг возникали довольно часто. Кажется, и с “Биографией биографии” тоже…

– История с этой книгой имела прямое отношение к вашей газете. После публикации ее в “Нашем современнике” в 1979 году, когда у меня уже был солидный литературный багаж, я попытался рассказать историю жанра, как авторы удачных биографий тактично минуют Сциллу наукообразия и Харибду излишней беллетризации. А заодно и о своем опыте. Надо влюбиться в своего героя. Надо знать все факты о нем и его времени – пусть не все будет использовано, читатель почувствует глубину и поверит даже в домысел, если он не противоречит логике образа.

Надо посещать все места, где действовал герой, – каким-то образом возникает эффект присутствия. И о многом другом. Но, на свою беду, я упомянул о бесцеремонности тех, кто действует во имя своих разрушительных идей. Вот тут-то все и началось. Сперва были злобные статьи в американской русской печати об “опасности” моих писаний вообще. Потом “Литературка” в передовице за подписью “Литератор” подхватила нападки, но уже совсем с другой стороны: где, мол, этот Жуков нашел в нашей прекрасной советской действительности массовую культуру, присущую только буржуазному обществу? Это клевета на наш строй! Это отсутствие классового чутья! В 1983 году газета “Правда” разразилась большой статьей своего сотрудника, в которой меня изобразили едва ли не религиозным фанатиком за то, что я занимался историей православной церкви и защитой памятников старины. Тем не менее “Биография биографии” вышла отдельным изданием и не раз переиздавалась. Ну а нынешней “Литературной газете” я благодарен за то, что она оперативно и благосклонно откликнулась на выход в свет двухтомника “Русские биографии”.

Вы как писатель обращались к истории почти на эзоповском языке, выражая свое отношение к современному состоянию общества.

– Где-то в конце XIX века, когда в России возобладали либеральные веяния, вдруг какие-то середнячки в литературе сказали: в связи с тем, что цензура не свирепствует, к чему, спрашивается, заниматься украшательством всяким, когда можно сказать просто: “Дурак”. И тебе ответят: “Сам дурак”. Вот вам весь литературный изыск. Чем-то это напоминает наше время. А в подцензурное время приходилось изощряться. Это был самый настоящий спорт, что ли: сказать все, что думаешь, но облечь в такие словеса, чтоб ни один цензор не мог придраться.

Неспроста на вашем литературном горизонте появился Козьма Прутков – почва-то подготовлена!.. Но это чисто русский образ. Чем и знаменателен для современников. Потом в 20-х годах появились Ильф и Петров с одесским юмором, сатирой.

– Ильф и Петров скорей юмор, а не сатира. Сатиру пишут обычно на властей предержащих. Они же боролись с остаточными явлениями царской эпохи. Хотя им не откажешь в остроумии. Я помню, как по поводу моей книги “Козьма Прутков и его друзья” один из редакторов сказал: “Дмитрий Анатольевич, ведь вас невозможно править. Все равно в дураках останешься”.

“В своих страданиях Россия становится чище и тверже, – неожиданно заканчивает свою книгу “Борьба с большевиками” Борис Викторович. – И я не только верю, знаю, что, когда минует смутное время, Россия, Великая Федеративная Республика Россия, в которой не будет помещиков и в которой каждый крестьянин будет иметь клочок земли в собственности, будет во много раз сильнее, свободнее и богаче, чем Россия, которою правили Распутин и Царь. Но сколько крови еще прольется”.

( Из повести о Савинкове.)

Каков здесь все-таки ваш Савинков – террорист, антимонархист, ненавистник большевиков – и такой народовольческий пафос!..

– А между тем не кто иной, как народовольцы развязали первыми террор. Савинков был одновременно и писателем. Любопытно, что, начиная книгу, я был настроен отрицательно к Савинкову. Мне хотелось показать, что все, связанное с террором, противно. А к концу книги я вдруг стал сочувствовать Савинкову. Этот умнейший, талантливый человек запутался в хитросплетениях эпохи, в провокациях ничтожеств, как и многие другие русские люди, что и привело его к гибели.

Читая о вашем Савинкове, я вывел формулу, может, и банальную: такие люди, как Савинков, в силу своего характера и природы, данной Богом, сконцентрировали в себе время, в котором они жили. Все катаклизмы, которые происходили в России, Савинков в себя впитывал. Он провидец…

– Вы же заметили: я показывал эпоху. Я говорил об общении русских через царей и вождей. Если вы нарушаете это, начинается смута или упадок.

Вы имеете в виду монархию, диктатуру? Этак мы с вами разворошим муравейник: вот они, опять патриоты, ату их!

– У нас побаиваются говорить о консолидации заглавной нации, а она и другим приносила порядок и просвещение. И не обязательно возрождать монархию или диктатуру, чтобы народ вновь обрел достоинство. Установление справедливого порядка не зависит от монархического или социалистического строя. Примеров в мире достаточно.

Ваша сквозная мысль: во многих бедах России виноваты силы извне, нас, дескать, зомбируют. Но мне думается, врага надо искать прежде всего в себе самом.

– Безусловно. Но я не могу объяснить себе чертами национального характера такой исторический пример. Россия перед Первой мировой войной процветала, была одной из самых развитых промышленных стран мира. Русский рубль был настолько весом, что провинциальному учителю дешевле было съездить в Швейцарию и провести там лето, чем посетить Петербург, где была страшная дороговизна. В 1912 году 13 миллионов русских побывали за границей. И вдруг великая смута и обнищание.

Мы выходим из кабинета в большую переднюю, и только сейчас я обращаю внимание на то, что ее стены завешаны картинами, старинными и современными фотографиями. Под красочным гербом рода Жуковых висят акварели и снимки предков, родителей, потомства, которым писателю можно гордиться. Я узнаю лицо, часто мелькающее в телевизоре, на страницах газет и журналов, и спрашиваю:

Не тот ли?..

– Да, это мой старший. Прежде про Александра говорили: это сын Жукова, а теперь, когда литература не столь почетна, про меня молвят: это отец Жукова, – шутит Дмитрий Анатольевич.

Общий тираж ваших книг, кажется, приближался к двенадцати миллионам.

– Прежде это было немудрено. И без всякой рекламы. Ныне бизнес делается на дешевом во всех смыслах чтиве. Но положение, кажется, меняется. Недавно мне понадобился историк Геродот, только что вышедший. Солидный тираж, и книга стоила недешево. На удивление, все раскупили, еле достал…

Упоминание Жуковым Геродота возвращает меня к временам отдаленным. Я всматриваюсь в герб с изображением перевернутой подковы с крестом внутри ее, в волевые лица на портретах, спрашиваю, что к чему.

– …По легенде, один из моих предков во время монгольского нашествия велел своему отряду перековать лошадей, перевернув подковы, направил противника в ложном направлении и ударил ему в тыл. В XVIII веке и дан был Жуковым этот герб с девизом “Честь побеждает все”. А вообще-то, по гербовнику, род идет еще со времен князя Владимира, которому помогал крестить киевлян некий грек Иоанн Самолвин, получивший прозвище Жук за “черное обличенье”, а потом многие Жуковы, цитирую, “российскому престолу служили наместниками, стольниками, воеводами и в иных чинах”. Род не очень знатный, но, как видите, древний. Встречались мне в архивах воевода в Казанском походе, дьяк при Борисе Годунове, стрелецкий полковник, казненный царем Петром, но точное родословное древо мне удалось начертать лишь с XVIII века. С помощью Валентина Пикуля, который обладал великолепной картотекой и показал мне, что я в родстве едва ли не с половиной видных деятелей и писателей прошлого. И все-таки какое это имеет отношение к нашим временам дикого капитализма, когда каждый “новый русский” вор на американский образец “сам себе предок”?

“Живое чувство патриотизма должно проявляться естественно, на основе гордого сознания крепости и вечности тех глубинных корней, из которых выросла наша культура. Величие народа покоится на его прошлом, и давнем и недавнем. Отними это прошлое, и останется просто громадная пестрая толпа, не способная строить свою будущность”.

( Из книги Д.А. Жукова “Ковни”.)

– Ну, это все верно, однако еще совсем недавно хор жуликоватых властителей телевизионных дум утверждал, что патриотизм – последнее прибежище негодяев, а ныне, в силу кое-каких политических причин, он же ратует за патриотическое воспитание. Я радуюсь, что слово “Россия” вновь обретает гордое звучание, а словосочетание “эта страна” исчезает из лексикона продажных вещателей. Да и на мои книги о замечательных русских людях вновь появился спрос.

Дмитрий Анатольевич, а своих предков вы считаете замечательными?

– Во всяком случае мне есть, чем гордиться. Стремление к сочинительству, видимо, у меня в генах, – говорит писатель и указыает на изображения господ в париках. - Многие мои предки не только воевали, губернаторствовали, но и оказались в современных словарях писателей ХVIII – XIX веков.

На противоположной стене несколько портретов Дмитрия Анатольевича работы Ильи Глазунова, Александра Шилова и других художников, барельефное его изображение, сделанное Вячеславом Клыковым. Одни наполнены социальным звучанием. Это историк, мыслитель. Другие – более интимные, излучающие тепло и свет души этого удивительного человека удивительной судьбы.

Это все дружеские подарки. Когда-то я неплохо разбирался в искусстве, пропадал в мастерских, – говорит писатель.

Художник – ведь тоже биограф. Как и все мы, грешные, с собственным взглядом на мир и попыткой осмыслить деяния замечательных людей России…

Сергей ЛУКОНИН

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ТЕМА НОМЕРА
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛЮДИ КАК РЕКИ
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ:

Сергей ЛУКОНИН
БИОГРАФИИ И СУДЬБА

Светлана ПОГОРЕЛЬСКАЯ
СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ
Искушение грехом популизма
Александр ДУГИН
DANCE, РОДИНА, DANCE
Павел БАСИНСКИЙ
КИРИЛЛОВ БЕЗ РЕВОЛЬВЕРА
Виктор ШИРОКОВ
ЗАНОВО, С НОВОЙ ЧЕРТЫ
Алексей УЛЬЧЕНКО
ДВУХЦВЕТНЫЙ СВЕТОФОР
Габриэль ГАРСИА МАРКЕС
НОЧЬ ЛУННОГО ЗАТМЕНИЯ
Рассказ
С УМА СОЙТИ, КАКАЯ ЧИСТОТА!
Чешский опыт, который предостерегает от чрезмерного усердия