На главную страницу
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
№33 (5936) 13 - 19 августа 2003 г.

КНИЖНЫЙ БАЗАР


КИРИЛЛОВ БЕЗ РЕВОЛЬВЕРА

Григорий Чхартишвили. Писатель и самоубийство.
Изд. 3-е. – М.: Новое литературное обозрение, 2003. – 567 с., ил.

Книга в прошлом япониста-переводчика, а ныне знаменитого беллетриста Бориса Акунина – Григория Чхартишвили выходит уже третьим изданием и вполне приличным для книг этого сорта тиражом 10 000 экз. Это редкий случай, когда не художественная проза, и не историческая попса, и даже не попса интеллектуальная а-ля Фоменко или Мулдашев, а очень приличное культурологическое исследование, несомненно, приносит издательству не благородные убытки, а прямо-таки прибыль.

Первое, что, увы, приходит в голову, вопрос об этичности такого положения дел. Вряд ли Чхартишвили приносит “НЛО” баснословные деньги, но какие-то все же приносит. Можно ли зарабатывать на этой теме? Ей-богу, даже не знаю... Знаю лишь, что, например, в Америке, в штате Нью-Йорк и некоторых других штатах “законом Сэма” запрещено уголовному преступнику зарабатывать деньги на своем преступлении, используя воспоминания об оном в литературном труде. Грубо говоря, он может написать книгу о том, как задушил-зарезал-застрелил одного или сто человек, и даже издать ее большим тиражом, но вся прибыль автоматически отправится в Фонд компенсаций жертвам преступности. Согласитесь, что при всей неожиданности такого решения коммерческого вопроса решение это этически безупречно.

И хотя Чхартишвили в жизни не “акунин” (в переводе с японского “злодей”) и никоим образом не повинен в том, что, по его же словам, “ежедневно около 1200 обитателей Земли убивают себя и еще семь с половиной тысяч пытаются это сделать”, лично у меня было бы спокойней за него на душе, если бы где-то в начале или в конце третьего издания были слова: “Вся прибыль от книги поступает в фонд такой-то”. Впрочем, может быть, я не прав.

Любопытен феномен этой книги... Она появилась одновременно с работой Ирины Паперно “Самоубийство как культурный институт”, изданной в том же “НЛО” в 1999 году, и значительно позже первоначального варианта книги Александра Лаврина “Хроники Харона. Энциклопедия смерти”. Последняя, как и чхартишвилевская, активно обсуждалась в Интернете, о первой (Паперно) критика писала не меньше, чем о “ПиС”. Однако ж тиражный ручеек потек строго по одному руслу.

Почему это так, понятно. Сначала Акунин опирался о плечо “известного япониста, блестящего переводчика”, как писала пресса, Чхартишвили, теперь Чхартишвили прокладывает себе дорогу к читателю с помощью бульдозера под названием “Акунин”. Это не плохо и не хорошо (за вычетом вышесказанных сомнений), это данность сегодняшней российской культуры, которая стремительно утрачивает как личностно-волюнтаристский характер, так и религиозно-иерархический и становится элементарной игрой прагматических волевых усилий, условно говоря, творца и, условно говоря, продавца, причем в идеале эти понятия сливаются.

Достаточно взглянуть, как беззастенчиво рекламируют книгу о самоубийцах в Интернете странные анонимы (Аликс, Lelik, Criminale и прочие электронные зверушки), как бы между прочим называя магазины, где ее можно достать, и цены, за которые ее можно купить.

Но справедливости ради надо сказать, что, когда Чхартишвили писал свой труд, он еще не был Акуниным. И вряд ли предполагал им стать. Сама книга – и как познавательное чтение, и как плод очевидно серьезного интеллектуального (наверное, и душевного) усилия – несомненно хороша. Лично я прочитал ее с карандашом, который очинял не один раз.

Безусловно, в ней есть фактические “блохи”. Это неизбежно при охвате такого колоссального материала. Я выщелкну только одну: Горький стрелялся не в Н.-Новгороде, где родился, но в Казани.

Автор, каким он предстает в этой книге, человек спокойный, рассудительный, предельно европеизированный, принципиально толерантный к любым мнениям (кроме окончательных) и к любым религиозным ценностям (кроме тех, что мешают ему не верить ни во что до конца), а главное – очень и очень умный. С таким характером и мировоззрением хорошо работать в хосписе. И это не ирония.

Чхартишвили не то чтоб ужален проблемой смерти, но озабочен ею как финалом правильно и рационально организованной жизни. Самоубийство одновременно и привлекает его, и смущает. Привлекает свободой выбора: хочу – живу, хочу – нет. Свободой, недоступной цветку и животному. Смущает тем, что выбор этот, по его мнению, неправильный, нерациональный, за исключением случаев смертельной болезни и связанных с ней физических мучений. Тут он за эвтаназию и против Папы Римского.

Если вопрос об эвтаназии будет когда-нибудь решаться у нас на государственном уровне и автора пригласят в качестве эксперта, против его доводов не смогут устоять. На религиозное решение этого вопроса он смотрит не то чтоб скептически, а как бы с грустью. Мол, а как быть нам, которые не верят? Для которых жизнь не задание, а процесс? Писательские самоубийства привлекают его не столько как результат творчества, сколько чистотой самоубийственного эксперимента и еще тем, что от писателя остается много букв, по которым этот эксперимент можно проанализировать.

Вначале может показаться, что автор сугубый экзистенциалист. Возможностью самоубийства человек отличается от животного (у тех это просто результат ослабления жизненного инстинкта), следовательно, самоубийца – это и есть человек в идеальном виде. Спорить с этой мыслью совсем не хочется после отцов Церкви, Достоевского, Бердяева и других, которых Чхартишвили сочувственно цитирует, как прилежный студент, и даже позволяет себе поспорить, и даже “немножечко подшутить над Пульхерией Ивановной”. Все равно с компилятивной точки зрения книга эта богата и познавательна.

Есть этические и эстетические проколы. Грубо, даже пошло, так, что не хочется цитировать, пишется о жизни и смерти Есенина. Фет, пытавшийся покончить с собой, иронически назван “лучезарным”, при этом повторяется неверная мысль Ходасевича об “образчике счастливого русского писателя” – судьба Фета была трагична с рождения и до смерти, накануне которой его яростно травили в печати. Безжалостно акцентируется пьянство не так давно застрелившегося Вяч. Кондратьева.

Есть странные пробелы. Например, в “Энциклопедии литературицида”, являющегося едва ли не самой ценной частью книги, не упомянут Борис Примеров. Для автора он, видимо, не фигура. Отсутствуют и другие… Забыл?

Впрочем, все это хотя и не мелочи, но устранимые частные недостатки, непонятно только, отчего не устраненные за вот уже четыре года существования книги. Но что неустранимо, причем безнадежно и, как говорится, неизбывно – это чудовищный душевный холод и пустота, которые остаются в тебе после прочтения этого волюма.

Главная и, по сути, единственная сокровенная мысль автора отрезает у всякого принявшего ее человека всякую надежду на духовное возрождение хуже бритвы. Вот эта мысль. Можно убить себя, а можно и не убивать. Кому как больше нравится. Нравственные законы существуют, но они ничем (никем) не обеспечены. Жизнь – это экзамен (все-таки экзамен!), но при отсутствии Экзаменатора. И потому если сбежал с экзамена, то и ладно.

Это такой Кириллов, отложивший пистолет и взявшийся за исследование.

Павел БАСИНСКИЙ

© "Литературная газета", 2003

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
АНОНСЫ И СОДЕРЖАНИЕ ВЫПУСКА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
СОБЫТИЯ И МНЕНИЯ
НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ
ТЕМА НОМЕРА
ОБЩЕСТВО
ЧЕЛОВЕК
ЛИТЕРАТУРА
ИСКУССТВО
ЛЮДИ КАК РЕКИ
ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ПОРТФЕЛЬ "ЛГ"
КЛУБ 12 СТУЛЬЕВ
АРХИВ
НАПИСАТЬ ОТЗЫВ
ВЫСТУПИТЬ НА ФОРУМЕ
Читайте в разделе ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ:

Сергей ЛУКОНИН
БИОГРАФИИ И СУДЬБА

Светлана ПОГОРЕЛЬСКАЯ
СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ
Искушение грехом популизма
Александр ДУГИН
DANCE, РОДИНА, DANCE
Павел БАСИНСКИЙ
КИРИЛЛОВ БЕЗ РЕВОЛЬВЕРА
Виктор ШИРОКОВ
ЗАНОВО, С НОВОЙ ЧЕРТЫ
Алексей УЛЬЧЕНКО
ДВУХЦВЕТНЫЙ СВЕТОФОР
Габриэль ГАРСИА МАРКЕС
НОЧЬ ЛУННОГО ЗАТМЕНИЯ
Рассказ
С УМА СОЙТИ, КАКАЯ ЧИСТОТА!
Чешский опыт, который предостерегает от чрезмерного усердия