ФорумСамиздат

Поиск по сайту

Архив рубрик:
Архив изданий:
  
Выпуск № 43
Главный редактор
Редакция
Золотой запас "ЛГ"
Политика
Общество
Литература
Искусство Телеведение

Свет фресок Дионисия - миру

Клуб 12 стульев
Клуб 206
Книжник
Действующие лица
ЛАД
О газете
Реклама
Распространение
Партнеры
Вакансии
Самиздат "ЛГ"
Фотогалерея "ЛГ"
Чат "ЛГ"

ГОЛОС

Михаил Казаков: «Мне по душе большой стиль»

В свои 30 вы один из ведущих солистов Большого. Ответственность не тяготит?
– Я её, безусловно, чувствую. Ведь за те пять лет, что я работаю здесь, исполнял в основном главные партии. Освоил весь ведущий героический басовый репертуар театра. А такие партии, как Борис Годунов, Гремин, Рене, хан Кончак, Банко, притягивают к себе зрительское внимание и несут основной акцент в спектакле. Так что приходится всегда быть в форме и, так сказать, поддерживать собственное реноме, которое в театре уже сложилось.
В прессе вас называют новым Фёдором Шаляпиным...
– Признаться, мне такого о себе читать не доводилось, но это, конечно же, очень приятно. Для басов всего мира Шаляпин – эталон, к которому нужно стремиться. Это непревзойдённая высота! Это как солнце, и здесь думаешь лишь о том, как бы в стремлении к нему не обжечь крылья. Но в то же время все подобные комплименты я всегда для себя оставляю во вчерашнем дне. Театр – это такая штука, что каждый день нужно доказывать, что ты собой представляешь.
Не так давно вы выступали на открытии года России в КНР. Исполняли арию Бориса Годунова в 10-тысячном зале в присутствии первых лиц двух крупнейших государств. Чувствовали ли себя этаким воплощением великодержавного духа?
– Во время самого концерта такого ощущения не было. Но вот когда мы только прилетели в Китай, когда нас встретили с роскошными букетами и поселили в шикарные номера (при том, что дозвониться туда было совершенно невозможно: даже моим домашним и друзьям из Москвы портье на ресепшн отвечал, что это вип-персона и беспокоить её нельзя), может быть, только в эти моменты я чувствовал нечто подобное тому, о чём вы говорите. Когда же ты выходишь на любую сцену – это только работа, равная той, которая происходит в стенах родного Большого театра. И кстати, именно там – на старой сцене Большого – ощущались максимальная ответственность и почёт. Каждый спектакль на этой намоленной сцене – действительно событие. Именно в этом удивительном месте возникает ощущение внутреннего трепета... трепета от осознания, что ты в этих стенах!
Сейчас полным ходом идёт реконструкция основного здания театра. Следите за тем, что там происходит?
– Постольку-поскольку. Я знаю то, о чём нас оповещает дирекция. Нам сказали, что вместо Белого фойе и большого буфета будут эскалаторы. С трудом себе представляю, как это будет выглядеть. Хотя главное, конечно, чтобы сохранился зал, его неповторимая акустика. Если её и не улучшат, то хотелось бы, чтобы она как минимум осталась на том же уровне, что был на последнем спектакле перед закрытием.
Вы в нём участвовали?
– На сцене был «Борис Годунов», и я исполнял партию Бориса.
Как бы вы прокомментировали те скандалы, которые в последнее время сотрясали почву внутри и поодаль Большого театра: имею в виду ситуацию с Волочковой, с «Детьми Розенталя»...
– Про Волочкову ничего не могу сказать. Это, так сказать, другая епархия, и я мало посвящён в детали. А что касается «Детей»... Как ни странно, вопреки всем событиям, которые развивались на Театральной площади, спектакль в театре идёт. И мне кажется, на Новой сцене это может иметь место. Ведь это, по сути, экспериментальная сцена и показать на ней, что и этим жанром владеют солисты, оркестр, хор и весь оперный коллектив театра, – почему бы и нет... Хотя на основной сцене Большого такие постановки, наверное, всё же нежелательны.
Приходилось ли вам когда-нибудь петь в современной опере?
– Нет. Бог миловал. (Смеётся.)
И желания такого нет?
– Пока мне сполна хватает XVIII, XIX и начала XX века – до Прокофьева, который уже тоже классика. Партия Кутузова в «Войне и мире» – это для меня некий временной рубеж.
Есть, что называется, «мнение» о кризисе, в котором пребывает сегодня русская оперная школа. А как на ваш взгляд?
– Мне кажется, что это весьма и весьма преувеличено. Российские солисты и дирижёры выступают по всему миру, начиная от небольших и заканчивая самыми крупными театрами, такими как Ковент-Гарден и Метрополитен. Я даже не знаю такого оперного театра в мире, где бы не ступала нога русского певца. И дело здесь не в том, что приглашать их дешевле. По качеству выучки, по уровню владения языком они не уступают ни итальянцам, ни немцам. Например, когда в Германии они поют немецкий репертуар, немцы сами признают, что русские лучше по вокальной технологии, по природе голоса и по выучке.
В постановках режиссёров-авангардистов на Западе не доводилось участвовать?
– Можно сказать, нет. В основном это были более или менее традиционные постановки, за исключением одного случая, когда мне пришлось пережить своего рода шок. Это был «Евгений Онегин» в постановке Дель Монако в Дюссельдорфе. Прихожу на репетицию сцены греминского бала. Открывается занавес, и вместо тех блестящих декораций, замечательной картинки, которую мы видели в Большом, – на сцене чёрный лес, обгоревшие деревья, чёрный снег. Хор в виде птиц – чёрных воронов. Корифей – тоже ворон, но с шарманкой. Гремин появляется весьма и весьма пожилым, хотя в клавире рукой Чайковского написано, что ему 46 лет. Татьяна тоже выходит седой старухой в невменяемом состоянии – её решили сделать наркоманкой, сидящей на транквилизаторах. При этом мой герой по отношению к Татьяне должен делать неприличные жесты, приставать к ней. В общем, это было что-то...
Желания отказаться от выступления не возникало?
– Оно у меня не пропадало! Но что делать – работа есть работа и контракт есть контракт... Паата Бурчуладзе рассказывал, как вначале пытался активно бороться с режиссёрами: доказывал им необходимость соответствия костюмов и грима эпохе. Но потом, когда такие «новые взгляды» распространились повсеместно, началось повальное насилие над классикой, он просто-напросто махнул рукой. Только Ольга Бородина могла позволить себе отказаться от «Царской невесты» в Германии, разорвать контракт и уехать. Однако я не думаю, что для неё это прошло бесследно...
То есть вы – в ваши довольно молодые годы – убеждённый оперный «архаист»?
– Да, я придерживаюсь достаточно консервативных взглядов. Мне больше по душе, как говорили раньше, «большой стиль».
Конкуренцию в театре ощущаете?
– Я бы немного не так сказал. Это не конкуренция, а здоровое соперничество. Потому как есть разные голоса, разные басы для различных спектаклей театра. Как-то, когда я вводился в спектакль «Набукко», где дебютировал в сложнейшей партии Захарии (а это просто кровавейшая для баса партия: она так написана, что затрагиваются и крайний верхний, и крайний нижний диапазон голоса, и представляете, я её должен был петь в первый раз в жизни и сразу на сцене Большого), Марк Фридрихович Эрмлер позвонил мне и сказал, что завтра я уже должен сдать партию. Я был не готов и попросил его перенести мой ввод на более поздний срок. Вот тогда он мне и выдал: «Хорошо, но помни, что есть ещё энное количество человек, претендующих на эту партию». Когда же я всё-таки спел Захарию, он был очень доволен результатом. Разве можно забыть, как этот маститейший дирижёр, работавший во всех крупнейших театрах мира, подбежал ко мне после спектакля, словно мальчишка: «Ты сегодня сделал очень большое дело, и если будешь так же петь и дальше, то в ближайшее время будешь выступать не только в Большом, но и по всему миру». И эти слова тоже на всю жизнь остались в памяти. К сожалению, это был первый и последний мой спектакль с Эрмлером – скоро его не стало.
Вы из музыкальной семьи?
– Из музыкальной, хотя профессионально с музыкой в ней никто не был связан. Я родился в Димитровграде, небольшом городке, но очень интеллигентном, поскольку в 60-х годах там был основан Институт атомных реакторов, в котором работают мои родители. А любовь к музыке – к классической, к серьёзной оперной музыке – это прежде всего от мамы. У неё прекраснейший голос, но ей, к сожалению, не удалось стать профессиональной певицей. Но в то время существовало такое замечательное явление, как художественная самодеятельность, откуда, кстати, вышли очень многие наши мэтры. Те же Мазурок, Нестеренко, Архипова, имевшие изначально совсем другую специальность. Мама ходила на эти занятия, брала меня с собой, и с четырёхлетнего возраста я стал посещать концерты симфонической музыки. А ещё в ту пору ежегодно проходил грандиозный апрельский Ленинский фестиваль в Ульяновске, куда приезжали все оперные звёзды того времени. Поскольку Димитровград находится рядом с Ульяновском, они заезжали и к нам. Каждый раз это было громадное событие.
Таким образом, любовь к опере прививалась мне с младых ногтей, но делалось это абсолютно ненавязчиво. В доме постоянно звучали пластинки, и по телевизору тогда передавали много трансляций – из БЗК, из зала Чайковского. Всё это постепенно-постепенно вылилось в то, что сначала я поступил в музыкальную школу, потом в музыкальное училище как дирижёр-хоровик и, наконец, в Казанскую консерваторию – тоже на дирижёрский факультет. Проучившись год на хоровом дирижировании, я поступил и на вокальное отделение. Год совмещал два курса, но тяга к пению в итоге победила.
Что сказала ваша мама, когда первый раз увидела вас на сцене Большого?
– Говорила, что ей хотелось встать и кричать от радости. А ещё помню, как она приезжала на концерт, в котором я исполнял «Патетическую ораторию» Свиридова, – это было в БЗК, ещё до поступления в театр. Очень сложное произведение. И потом она мне рассказывала, как, спускаясь после концерта по лестнице, услышала, как какие-то люди хвалили баса. Так она не выдержала, повернулась к ним и сказала: «Это мой сын!»
Что вы читаете? В курсе ли последних новинок художественной литературы?
– Новинки не читаю – на это нет времени. Читаю в основном то, что нужно по работе. Вот, скажем, если говорить о Борисе Годунове, я заметил, что чем больше читаю Пушкина, тем больше красок нахожу у него для себя. А ещё исследования Скрынникова о Шуйском, о Грозном, труды Ключевского...
Эстрадную музыку слушаете?
– Слушаю, но не углубляюсь в неё. Просто иногда нужно сменить свой слуховой ряд, как-то отвлечься от работы. А вообще я счастливый человек, поскольку моя работа – это одновременно и моё хобби. Читаю литературу, которая помогает мне в работе над партией. Даже когда еду в метро, в голове постоянно прокручиваются какие-то фрагменты партии – это бы я сделал так, а это – иначе...
Так вы на метро ездите? Меломаны не досаждают?
– Нет. Слава богу, не узнают.

Беседу вёл Александр А. ВИСЛОВ

ИТАР-ТАСС

Михаил Казаков в роли Бориса Годунова

 
  ©"Литературная газета", 2003;
  при полном или частичном
  использовании материалов "ЛГ"
  ссылка на old.lgz.ru обязательна.  
E-mail web- cайта:web@lgz.ru
Дизайн сервера - Антон Палицын  
Программирование сервера -
Издательский дом "Литературная Газета"