(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Литература

Золото Рейна

Евгений РЕЙН

«Прости нас, Миша!..»

Давным-давно, в конце пятидесятых годов, в Ленинграде все литературные гонорары выдавались через одну кассу. И находилась эта касса на третьем этаже Дома книги на Невском проспекте. Как раз в альманахе «Дружба» напечатали несколько моих детских рассказов, и я вместе со своим приятелем Виктором Голявкиным, тоже опубликовавшимся в этом альманахе, направился в Дом книги за деньгами.


Перед кассой стояла солидная очередь, и мы с Голявкиным пристроились в её конце. Как вдруг я заметил, что в этой очереди перед нами стоит Михаил Михайлович Зощенко. Я никогда его раньше не видел, но прочёл множество его рассказов и повести, и даже отдельное издание «Голубой книги», и почитал его за великого писателя. А узнал я его по нескольким портретам, что попадались мне в его книгах и в старых журналах.

Сомнений быть не могло – перед нами стоял живой Зощенко. Выглядел он плохо: был бледноват, и я бы сказал, насуплен, но я знал обо всём, что произошло с ним после ждановского постановления 1946 года, и этому его пасмурному виду нисколько не удивился.

Я незаметно толкнул Голявкина и прошептал: «Зощенко…» И Голявкин согласно кивнул мне в ответ.

Тем временем Зощенко подошёл к кассе, расписался в ведомости и получил некоторую пачку денег. С этими деньгами он отошёл в сторону и аккуратно пересчитал их, после чего вытащил из кармана пиджака пустую пачку от папирос «Казбек» и также аккуратно сложил туда деньги.

Тут я не выдержал, вышел из очереди и подошёл К НЕМУ.

– Здравствуйте, Михаил Михайлович, – сказал я робким голосом, – разрешите представиться…

Я назвал фамилии – свою и Голявкина. Зощенко посмотрел на нас безрадостными, усталыми глазами.

– …Мы молодые писатели, – продолжал я, – очень ценим ваше творчество и хотели бы с вами поговорить, если это возможно.

Зощенко долго молчал, наконец словно пересилил себя и ответил:
– Отчего же невозможно, это, конечно, возможно.

– А когда? – настырно продолжал я.

Он опять надолго задумался.

– Приходите в два часа на той неделе. Адрес знаете? – И он продиктовал нам свой адрес в известном писательском доме на канале Грибоедова.

На следующей неделе, во вторник, я и Голявкин собрались в гости к Зощенко. Мы пришли ровно в два часа, и встретила нас жена писателя. Пока мы снимали пальто, она предупредила нас, что Михаил Михайлович неважно себя чувствует и что наш визит не должен продолжаться более получаса.

Я почти не помню, о чём мы тогда говорили с Зощенко. Он казался ещё более усталым и подавленным, чем накануне у кассы. Помню, что он спросил нас, почему мы занялись литературой и нет ли у нас на всякий случай другой профессии. Через полчаса мы ушли…

А в следующий раз я увидел Михаила Михайловича уже в гробу. Кто-то предупредил меня, что в таком-то часу, такого-то числа в Доме писателей на улице Воинова будет панихида, и я отправился туда. Народу было не очень много, но всё-таки не безлюдно. Я ещё почти никого не мог узнать в лицо и выделил только резкий профиль Михаила Слонимского, потому что я дружил с его сыном Серёжей. Вёл панихиду председатель Ленинградского Союза писателей Александр Прокофьев, делал он это как-то уж слишком казённо и напряжённо. И было заметно, что он торопится всё закончить поскорее. Выступило несколько человек, в том числе и Слонимский. Все они говорили очень осторожно и сдержанно, пожалуй, Слонимский несколько теплее остальных. Наступила пауза, и чувствовалось, что Прокофьев сейчас всё это прикроет.

И вдруг пожилой, благообразный человек, который стоял недалеко от меня (потом я узнал, что это был знаменитый ленинградский писатель Леонид Борисов), высоким, надтреснутым голосом громко крикнул: «Прости нас, Миша!»

Прокофьева как будто током ударило. Он дёрнулся и тоже закричал: «Панихида закончена! У гроба остаются только члены семьи!»

И все стали выходить из зала и спускаться вниз, в вестибюль. Через десять минут обе створки дверей подъезда раскрылись, к подъезду подогнали автобус и задвинули в автобус гроб. Буквально через минуту автобус тронулся.

Я стоял на улице и глядел, как прах одного из лучших и благороднейших русских писателей увозят на кладбище Сестрорецка…

Вино любви

До переезда в Москву я жил в Ленинграде и был там членом профкома драматургов, который объединял многих, кто работал для кино, театра и эстрады. А председательствовал в этом профкоме Донат Исаакович Мечик, являвшийся, кстати, отцом Сергея Довлатова.

И вот однажды Мечик вызывает меня к себе и говорит:
– Я не доволен тобой, Рейн, ты не несёшь никакой общественной нагрузки.

Я печально промолчал.

– Так вот, – продолжает Мечик, – мы решили тебя нагрузить и дать тебе поручение. Есть в нашем профкоме одна одинокая старушка, а сейчас она даже болеет. Возьми в кассе двадцать рублей, купи приличную курицу, каких-нибудь фруктов и шоколада и отвези ей, адрес я тебе сейчас продиктую.

И он продиктовал мне адрес, оказавшийся невероятной далью, за Выборгской стороной, тем самым местом, что остроумные ленинградцы прозвали ГДР, то есть «гораздо дальше ручья». Больше часа искал я этот адрес и эту старушку и наконец нашёл.

Жила она в однокомнатной квартире, которая поразила меня крайней непохожестью на всё советское. В комнате стояла потрёпанная, старомодная, но явно не советская мебель, на стенах висели афиши на иностранных языках и какие-то фотографии в замысловатых рамках.

Старушка весьма аккуратная, в седых буклях и в каком-то лиловом капоте, очень обрадовалась моему приходу, курице, апельсинам и шоколаду, предложила мне присесть и принялась угощать меня чаем. Я сел в трёхногое плюшевое кресло и увидел, что прямо напротив меня висит на стене фотопортрет довольно большого формата и на нём запечатлён в полный рост человек в белом смокинге, на фоне балюстрады – не то балкона, не то веранды. Лицо у этого человека тоже было не советское: волосы расчёсаны на прямой пробор, уверенный взгляд, и я точно мог сказать, что никогда его не видел.

– Кто это? – не удержался и спросил я.

– Неужели вы его не узнаёте?

– Нет, – сокрушённо сознался я.

– А в своё время его все узнавали.

– А всё-таки?..

– Это – Пётр Лещенко.

И тут в моей голове что-то составилось. Заграничная мебель, эта мало на кого похожая женщина, старые фотографии.

– А кто же вы?

– Меня зовут Мария Станиславовна Квятковская, и я двадцать лет была его спутницей, и не только спутницей, это я сочиняла стихи для его песен.

– Так это вы сочинили тексты для всех его знаменитых танго тридцатых годов?

– Вот именно.

– Так это вы написали «У самовара я и моя Маша» и «Вино любви»?

– И не только.

«Боже мой, – подумал я, – вся страна поёт её стихи, а она доживает здесь, в ГДР, и радуется курице и плитке шоколада», – и я встал перед ней на колени на сильно потёртый коврик и поцеловал её старческую руку.

На ней, то есть на руке, был какой-то перстенёк, но не было обручального кольца. Старушка оказалась довольно проницательной и всё моментально сообразила.

– Да, мы не были с ним формально женаты, но двадцать лет жили вместе. Когда он во время войны решил открыть ресторан в Одессе, я так отговаривала его и ведь как в воду глядела. Я в Одессу не поехала, осталась в Бухаресте, а Петю Одесса погубила.

О печальном конце Петра Лещенко в лагере я знал и не стал её больше расспрашивать, не стал растравлять и без того незаживающую рану.

Потом Мария Станиславовна достала альбом с пластинками и завела ещё довоенный патефон. И я снова услышал всю эту ностальгическую музыку, стихи моей хозяйки и дивный тенор погибшего певца.

Поздно вечером на последнем автобусе я возвращался домой и невольно напевал: «Проходят и народы, и нравы их, и моды, но неизменно вечно одно любви вино…»

Да воистину так!

Статья опубликована :

№1 (6257) (2010-01-20)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
3,0
Проголосовало: 4 чел.
12345
Комментарии:
25.01.2010 15:23:12 - Georgij Aleksandrovich Suchno пишет:

В ДОПОЛНЕНИЕ К СКАЗАННОМУ.

Сегодня мне удалось установить, что высказанное мной предположение не соответствует действительности, ленинградка Мария Станиславовна Квятковская - реальное лицо и с Фанни Гордон не имела ничего общего, кроме фамилии и декларированного авторства песни "У самовара". Она упоминается в списке выпускниц училища благородных девиц вместе с сестрой. И она 1883 года рождения. Но это не изменяет общей оценки, ибо всё, что она поведала Рейну о своей связи с Петром Лещенко люди называют "бред сивой кобылы". Возможно, Мария Станиславовна просто нелепо пошутила над посыльным от профсоюза. Пётр Лещенко родился в 1898 г., в его жизни нет места на связь с женщиной, старшей от него на 15 лет. В сведениях о жизни артиста уже не осталось "белых пятен", за последние 20 лет о судьбе Петра Лещенко написано несколько книг, создано несколько документальных фильмов, написаны сотни статей. Если бы прежде, чем писать воспоминания о встрече с Квятковской, Евгений Борисович Рейн хотя бы коротко познакомился с недавно изданной книгой воспоминаний вдовы артиста Веры Белоусовой-Лещенко, он бы понял, что измышления Марии Станиславовны не стоят выеденного яйца. И не морочил бы голову читателям "Литературки". Поговорка "за что купил, за то и продаю" не может быть в данном случае оправданием.

25.01.2010 02:14:21 - Georgij Aleksandrovich Suchno пишет:

ПООСТОРОЖНЕЕ С ИСТОРИЕЙ.

Радуюсь и удивляюсь. Радуюсь я потому, что моя коллекция литературных ляпсусов, связанных с жизнью Петра Константиновича Лещенко обогатилась таким замечательным образцом пирамидальной небылицы. К тому же вышедшей из-под пера такого знаменитого мастера литературы и поэзии, каким является уважаемый Евгений Борисович Рейн. Сам автор неоднократно подчёркивал свою склонность к мистификации. Он признавался: "В молодости во мне было что-то от Ноздрёва, я любил рассказывать байки... Дело в том, что я великий болтун! За столом всегда рассказываю собеседнику всё, что было и чего не было, из своей жизни." Удивляюсь, как можно не за столом, а в популярной газете одурачивать многие тысячи читателей популярной газеты. Не было Марии Станиславовны, просто точное имя за ушедшие 50 лет улетучилось из памяти. Сохранилась лишь точная фамилия: Квятковская. Сохранились в памяти детали: однокомнатная квартира на Выборжской Стороне, зарубежные афиши. Портрет на стене мог быть фотографией любимого мужа Квятковской, погибшего в Польше в начале Второй Мировой. Не сомневаюсь, что прозвучали со старого патефона неувядаемая песня Фаины Квятковской "У самовара" и танго "Вино любви (муз. и стихи Марка Маряновского) в исполнении Петра Лещенко. Всё остальное - вымысел, оскорбляющий память легендарного певца. Квятковская Феофания Марковна, рептриантка из Польши, композитор с мировым имемем, известная под псевдонимом Фанни Гордон, жила в Ленинграде с 1947 г. Она - известный поэт, писатель, драматург, общественный деятель. Родилась в Ялте в 1914 г., вихри революции забросили семью в Польшу, но до 1939 г. Квятковская жила в основном в США. Умерла oнa в 1991 году в Ленинграде.

23.01.2010 23:59:23 - Olga Petuhova пишет:

Байки Евгения Рейна

Господину Рейну, прежде чем озвучивать истории, подобные "Вино любви", стоило все же немного сверить милые россказни мадам Квятковской с биографией Петра Лещенко. Ладно Квятковская старше Лещенко на 15 лет, но она просто не могла быть рядом с ним 20 лет. А еще у песен "У самовара" и "Вино любви" есть авторы. "У самовара" - Квятковская, но Фаина. И это давно уже документально подтвержденные данные. Грустно читать столь приблизительные опусы.

21.01.2010 21:52:41 - Тамара Николаевна Зибунова пишет:

Золото Рейна

Все истории Рейна очень трогательные.


Евгений РЕЙН


Выпуски:
(за этот год)