(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Путешествие во времени

Вкус французского

ОДНАЖДЫ С АЛИСОЙ ДАНШОХ

Париж – всегда Париж...;   PHOTASОднажды, когда мне было лет пять, бабушка сказала: «Раньше в твоём возрасте девочки из приличных семей уже говорили по-французски». Буквально на следующий день в нашем московском коммунальном особняке князей Оболенских в Серебряном переулке появилась Софья Фёдоровна, приятная пожилая дама в седых букольках с непременной шалью и брошкой. Ей было поручено ввести меня в прекрасный мир второго родного языка России XIX века. Занятия носили развлекательный характер с налётом необременительной познавательности. Два раза в неделю мы играли в лото. Я вытаскивала из коробочки картонный квадратик с изображением жизненно важного предмета, такого как стол, чашка, яблоко, и называла его по-французски, если, конечно, вспоминала. Постепенно предметы первой необходимости обросли некоторыми прилагательными, глаголами и обстоятельствами. Через несколько месяцев я бойко выдавала приветствие: «Bonjour, madame, comment allez-vous?» (Здравствуйте, мадам, как поживаете?) и декламировала стишок:

Quelle heure est-il? Который час?
Il est midi. Полдень.
Qui vous a dit? Кто вам сказал?
La petite souris. Маленькая мышка.


Шло время. Теперь по вторникам и пятницам я посещала Софью Фёдоровну в её коммуналке на Метростроевской-Остоженке. Мы читали и переводили тексты из какого-то дореволюционного учебника, обменивались немудрёными вопросами и такими же ответами. Урок тянулся, по моему детскому разумению, невероятно долго, и я торопила взглядом огромные напольные часы почаще отбивать четверть часа хриплым одиночным ударом. Моё внимание постоянно рассеивалось, ибо всевозможные соблазнительные предметы наполняли комнату и взывали к тщательному рассмотрению: икона с мерцающей лампадой, китайская лаковая ширма с диковинными цветами, металлическая кровать со взбитыми сливками многочисленных кружевных подушек и подушечек, горка с нарядной посудой, какие-то таинственные шкатулочки на комоде, затейливые картинки в позолоченных рамках по стенам и, наконец, объект тайных моих желаний – бисерные нити люстры над столом. Я мечтала, чтобы они отвалились и были мне подарены за явной ненадобностью люстре. Иногда, если я не слишком часто зевала, после урока мне разрешалось провести несколько минут в приятно поскрипывающем деревянном кресле-качалке.

Трудно сказать, каких результатов во французском я бы достигла, если бы Софья Фёдоровна не уехала на полгода к старшей сестре в Париж, где получила в подарок шубу из искусственной норки с благословением благополучно состарившихся русских эмигранток первой волны: «Одевайтесь, деточка, пока вы молоды».

В отсутствие Софьи Фёдоровны меня передали строгой энергичной преподавательнице университета Марьяне Рубеновне, с которой бабушка во время войны вместе училась. Первым делом она занялась моим произношением, и вскоре я по-парижски грассировала, чётко артикулировала все четыре носовых звука и отличала «а» заднего ряда от «а» переднего, за что лет через пятнадцать получила комплимент от французского профессора Хиггинса: «Мадам, ваше «а» заднее безукоризненно».

Под руководством Марьяны Рубеновны я штудировала знаменитый учебник Moger и неправильные глаголы третьей группы, учила наизусть басни Лафонтена и читала милую книжицу La maison des petits bonheurs («Дом маленьких радостей»). Первый экзамен был сдан на выставке в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. У меня взяли радиоинтервью. В нём я, насколько позволял словарный запас, далёким и иностранным слушателям признавалась в любви к красным рыбкам художника Матисса. Именно они, яркие, декоративные, пленили меня, открыв дверь в мир прекрасного. Рыбок в детское сознание запустил мой дедушка, большой поклонник импрессионистов и Музея изобразительных искусств.

Хрущёвская оттепель осела на нашем железном занавесе, отчего он слегка проржавел и сквозь образовавшиеся дырочки повеяло Западом. Нам сказали, что Запад опасен и тлетворен, но на всякий случай надо подготовиться к встрече с ним, поэтому в Москве одновременно открылось 20 специализированных школ с преподаванием ряда предметов на иностранном языке. Моя обычная общеобразовательная по мановению волшебной палочки гороно превратилась в двенадцатую французскую. Бабушкина мечта о говорящей по-французски внучке грозила стать явью. Отдаю сегодня должное тогдашнему министру образования. Отличная идея дала прекрасные результаты. Сужу не только по себе, но и по тысячам других выпускников спецшкол, которых до сих пор в ночных кошмарах преследует согласование времён и спряжение неправильных глаголов.

Конечно, случались и перегибы. Например, студенты Ленинского педа использовали нас в качестве подопытных кроликов, пытаясь за преддипломную практику вложить в подростковые головы математику, физику и географию на французском. Перефразируя пушкинское: «Куда нам по-английски разоряться? Были бы мы по-русски хоть сыты», – хотелось сказать: «Куда нам по-французски понять? Дошло бы до нас по-русски хоть что-нибудь».

А вот с французской литературой повезло. Инна Дмитриевна Шкунаева была не только мамой одноклассника, но и блестящим специалистом в этой области и прочла в старших классах целый курс, после чего я засобиралась в иняз заниматься великим наследием великой литературы. Возможно, на моё решение повлияло и то, что Инна Дмитриевна всегда была элегантно одета и окутана волнующим запахом французских духов.

К шестнадцати годам мой послужной список читателя выглядел не так уж плохо. Насытившись приключениями Жюля Верна, насладившись романами Александра Дюма и Виктора Гюго, порыдав над «Консуэлой» Жорж Санд, отдав должное великим просветителям, я влюбилась в Проспера Мериме, увлеклась Теофилем Готье и Стендалем, не взволновалась ни Альфредом Мюссе, ни «Принцессой Клевской», ни «Опасными связями», ни «Историей Манон Леско и кавалера де Грие», поскучала с Флобером, с удовольствием прошлась по драматургии, особенно по Мольеру и Бомарше, постаралась запомнить особо понравившиеся стихи Верлена, Аполлинера, Элюара, Превера, совсем не переварила Золя, осталась равнодушна к Бальзаку, взяла на вооружение глубокое знание человеческих отношений Ги де Мопассана, в какой-то момент проглотила Анатоля Франса и, оставив почти три четверти двадцатого века на потом, осилила томов десять Ромена Роллана.

Дедушкина и папина преподавательница французского Людмила Павловна Милицина вспоминала о подруге по пансиону, решившей связать судьбу с каким-нибудь великим человеком. С этой целью она написала письма Бернарду Шоу, Стефану Цвейгу и Ромену Роллану. Очевидно, английским и немецким она владела хуже, чем французским, потому что ответ пришёл только из Франции. Между юной почитательницей талантов и будущим другом СССР завязалась переписка, завершившаяся законным браком. А Людмила Павловна осталась старой девой, преподавала в дипломатической академии, писала учебники и каждую субботу обедала у нас в Серебряном.

Не только у Ромена Роллана, но и у прекрасного поэта Поля Элюара жена была русской. Увы, брак Элюара закончился неудачно. Гала ушла к более перспективному Сальвадору Дали, а бедный Поль, оставшись с крошкой дочерью, от переживаний перестал в своих стихах ставить знаки препинания.

Мой двоюродный дедушка однажды встретился с коварной и расчётливой Галой. Будучи в командировке в Париже, он со своим другом Жаком Ивом Кусто зашёл в гости к Дали. Гала сидела мрачная, а потом встала и ушла, не попрощавшись. Сальвадор извинился за жену: «Она так переживает. У неё молодой любовник, и она не может придумать, что с ним делать» (на ту пору ей было далеко за 60) – и подарил дедушке прекрасно изданный альбом с автографом.

На многих иллюстрациях изображалась Гала – плотная тётенька с неприветливым лицом и близко посаженными глазками. Я искренне недоумевала: как с такой внешностью ей удалость полвека служить музой по крайней мере двум деятелям мировой культуры? Непостижимое для меня отлично укладывалось в философское Tout est possible dans ce monde («Всё возможно на этом свете»).

Эту фразу устало и безнадёжно повторял преподаватель французской грамматики, исправляя наши бесконечные ошибки. Мы не всегда понимали, кто ему больше надоел: мы, семнадцатилетние вертихвостки, или его собственное пособие с бесчисленными упражнениями?

Среди огромной массы получаемых знаний была дисциплина, казавшаяся нам абсолютно бесполезной, – военный перевод. Целых три года нас терзал полковник устройством танка, ракеты, последствиями атомного взрыва, данными о вооружённых силах противника и воображаемыми допросами военнопленных, ибо в случае войны с Францией студенты иняза подлежали немедленной мобилизации. В наших девичьих глазах полковник слыл педантичным занудой, чьи занятия прогуливались лишь с всамделишной справкой из поликлиники. Особое внимание на уроках уделялось географическим названиям, а всё потому, что один из наших резидентов прокололся на несовпадении в русском и французском названия залива в Атлантическом океане. Мы говорим Бискайский залив, а они Гасконский (Detroit de Gascogne). Недостаточно образованного разведчика вернули на Родину, а мы из-за его ошибки не расставались с географическим атласом, подозревая, что сам полковник и был провалившимся резидентом.

На военной кафедре служил ещё один «неудачник». Молва гласила, что его с другом в 24 часа выслали из военного атташата в Париже за сбрасывание в нетрезвом виде урн с моста Александра III. Возвратившись в Москву, он возглавил партийное бюро нашего факультета, а друг стал директором одной из французских спецшкол.

Не только военный перевод омрачал студенческую жизнь. Многочисленные общественно-политические дисциплины, без которых бойцу идеологического фронта никак не обойтись, мешали отдать всю себя языкознанию, истории языка, методике с психологией или теоретической фонетике, которую нам читала замечательная Вера Сергеевна Соколова. В парижской Сорбонне её произношению вынесли вердикт: «Превосходит местных радиотелевизионных дикторов».

От Веры Сергеевны я получила тему диплома и напутствие: «Правильное произношение – ваша лучшая визитная карточка». Этой карточкой я пользуюсь много лет, к тому же она служит прекрасной рекомендацией. Часто мне задают вопрос: «Где вы учились во Франции?» И я с нескрываемым торжеством в голосе отвечаю: «Училась в Москве. У нас, знаете ли, блестящая лингвистическая школа».

Правда, французские друзья подсмеивались надо мной: «Сразу видно, что ты иностранка. Говоришь слишком правильно и литературно». Ещё бы! Занятия с Ириной Львовной Филимоновой по её же учебнику для студентов старших курсов языковых вузов вооружили нас такими знаниями, умениями и навыками, что мы готовы были ринуться в любой филологический бой. А самое важное – Ирина Львовна заставляла тщательно работать над ошибками, что я и делаю до сих пор.

Кроме массы достоинств Ирина Львовна обладала ещё кипучей энергией и невероятным темпераментом. Она отвечала на факультете за культурно-массовую работу, и под её руководством мы непрестанно в чём-нибудь участвовали, посещали мероприятия в Библиотеке иностранной литературы, выстаивали очереди на выставки, недели кино и гастрольные спектакли из Франции. Она также поддерживала опасные контакты с французским посольством, а оно за это раз в месяц давало всему факультету возможность приобщиться к недублированным фильмам.

До сих пор помню сцену из мелодрамы о провинциальной жизни с невозмутимым Жаном Габеном в главной роли. Жена узнаёт о наличии у мужа любовницы. На концерте в местном замке она некоторое время рассматривает обнажённую спину соперницы в роскошном вечернем туалете и затем гасит о неё недокуренную сигарету, после чего герой Жана Габена возвращается к жене, а я на всякий случай не ношу платьев с вырезом сзади.

Не только на просмотрах старого кино, но и в жизни у нас на факультете кипели нешуточные страсти. Так сказать, amour toujours в действии. Начать с того, что каждый осенний призыв в колхоз на уборку урожая заканчивался смешанным франко-английским браком, т.е. кто-нибудь из нас, «француженок», доводил студента с английского переводческого до ЗАГСа, а вот выйти замуж за иностранца – совсем другое дело. Такой поступок приравнивался к измене Родине и строго наказывался. Изменница сначала исключалась из рядов ВЛКСМ, а затем автоматически – из института.

Однажды в вестибюле появилось огромное объявление о внеочередном факультетском комсомольском собрании, на повестке дня которого стояло рассмотрение персонального дела студентки IV курса. Нас собрали в актовом зале с рядами, расположенными амфитеатром наподобие римских цирков. Мы заняли места на скамейках за столами-партами с откидными крышками. Внизу, на сцене, за длинным столом с зелёным сукном и графином воды расположились руководящие факультетские чины. Собрание открыл секретарь партбюро. Своей речью он заклеймил девицу, вознамерившуюся сочетаться браком с подданным капстраны, что подрывало устои социалистического строя и бросало мрачную тень на весь идеологически выдержанный вуз. Подобное предательство требовало единогласного осуждения и изгнания из советского педагогического рая. Все последующие высказывания мало чем отличались от первого и друг от друга и заканчивались одинаковым приговором. От нас лишь требовалось в едином порыве поднять руку в знак одобрения.

Возможно, так бы всё и произошло, если бы  не никем не запланированное вмешательство Леры Новодворской. До собрания Леру знали только сокурсники, считавшие её умной, очень эрудированной и с благодарностью разрешавшие ей вступать в нескончаемые споры с преподавателем истории КПСС. В тот день Лера воспользовалась предложением продемонстрировать полное единодушие и согласие. Только прозвучало совсем другое. Низким проникновенным голосом Лера заговорила о любви. Это была лекция о прекрасном чувстве, трепетном, самоотверженном, волнующем, без которого жизнь на земле невозможна и которому все подвластны, включая Маркса, Энгельса и Ленина. Она процитировала не только их высказывания о любви, но и мысли Сен-Симона, Томаса Мора, Мориса Тореза и, конечно, не забыла упомянуть кодекс строителя коммунизма.

С каждым словом атмосфера в зале менялась не в пользу защитников советской морали. Попытка декана прервать Лерино красноречие потерпело фиаско. Сначала кто-то один, а потом весь амфитеатр захлопал крышками парт, скандируя: «Лю-бовь! Лю-бовь! Лю-бовь!» Сквозь невообразимый шум доносились призывы членов бюро прекратить безобразие и пронзительные выкрики обвиняемой: «Но он же коммунист! Я выхожу замуж за французского коммуниста!» О её дальнейшей судьбе мне лично ничего не известно, но о другой русской, вышедшей замуж за французского коммуниста, я кое-что знаю.

Как-то во времена брежневского застоя я торопилась домой. Мы ждали гостью из Парижа – Элизабет Маньян, а по-русски Елизавету Ивановну Прокофьеву. В далёких двадцатых юная Лиза приехала в Москву из родной Старой Руссы. Её багаж – острый ум, твёрдый характер, яркая внешность и знание иностранных языков. Девушку взяли на работу в Коминтерн, на одном из конгрессов которого она встретила молодого, обаятельного и очень доброго Мариуса Маньяна – помощника Марселя Кашена, тогдашнего лидера французских коммунистов. Это была любовь с первого взгляда и счастливая, бурная, полная испытаний и тревог жизнь. Элизабет и Мариус участвовали в движении Народного фронта, защищали республиканскую Испанию, сражались с немецкими оккупантами в рядах французского Сопротивления. Вихрь исторических событий не помешал рождению трёх сыновей: Сержа, Алена и Ива. Старшего судили за отказ воевать в Алжире. В тюрьме он тяжело заболел, и только благодаря активному вмешательству французской общественности его удалось освободить. Средний учился в Москве, получил диплом инженера и работал много лет в Африке. А младший в тот московский весенний вечер предстал передо мной. Сначала я потеряла дар речи, потом решила, что юноша в вельветовом пиджаке, небесно-голубой водолазке, штанах грузчика, т.е. джинсах, и с непривычно длинными для советского человека чистыми волосами похож на заморского принца. И только на следующий день поняла, что накануне встретила Большого Мольна из одноимённой душераздирающей истории Алена Фурнье о молодом человеке с задатками странника, искателя приключений, убегавшего от прозы жизни во французской глубинке. Конечно, Большой Мольн отличался красотой, силой и высоким ростом. Экранизируя роман, режиссёр долго не мог найти актёра на роль Мольна. Ив Маньян идеально на неё подходил, тем более что любил театр и одну актрису, ради которой бросил учёбу и устроился рабочим сцены, чем страшно огорчил маму.

В послевоенные годы Елизавета Ивановна со свойственным ей темпераментом и энергией налаживала и укрепляла культурные связи между нашими странами. Она одна из основателей общества дружбы «Франция—СССР», это при её непосредственном участии проходили первые гастроли московских театров, концерты известных музыкантов, встречи с писателями. Она переводила советские пьесы, писала для «Литературной газеты». Её дом всегда был открыт для гостей. Весь московский культурный бомонд бывал в парижской квартире Элизабет Маньян. Она принимала по-русски широко, не жалея франков на еду, вино и подарки. Небольшая пенсия участницы Сопротивления, все гонорары уходили на поддержание дружбы. Спасибо Союзу писателей СССР, выделявшему ей ежегодную путёвку в дом творчества в Коктебеле или Прибалтике.

Всегда весёлая, острая на язык, готовая сломя голову броситься на помощь друзьям, Елизавета Ивановна никогда не унывала и никому не жаловалась. Только самым близким говорила, как волнуется за своего младшенького. Елизавета Ивановна дожила до 97 лет, а Ив Маньян добился своего: женился на актрисе и был счастлив.

Замуж за актёра мне никогда не хотелось. Но театр любила с детства, участвуя во всяческой самодеятельности. Особенно мне удалась роль вредноватой младшей дочери Аргона из «Мнимого больного» Мольера. Перед каждым выступлением мои гладкие волосы смачивались пивом в качестве фиксатора и накручивались на бумажные папильотки. На сцене в такт словам я потряхивала локонами, распространяя запах «Жигулёвского», и горделиво демонстрировала кружевные панталончики до колен, сшитые бабушкой. В старших классах благодаря спортивной фигуре мне доверили роль Керубино из «Женитьбы Фигаро». Мы разыгрывали сцену примерки женского платья пажу в комнате графини. Но вершиной театральной карьеры стал монолог Сида из одноимённой пьесы Корнеля. Я не переодевалась в мужской костюм, подобно Саре Бернар, не копировала лучшего Сида всех времён – великолепного Жерара Филипа. Я с жаром, пафосом и чёткой артикуляцией наговорила монолог на магнитофон, чтобы мой студент, слушая плёнку дома, выучил слова страсти и любви наизусть без ошибок, с произношением, максимально приближенным к французскому.

Результат превзошёл все ожидания. В присутствии преподавателей кафедры иностранных языков ГИТИСа, сокурсников и зрителей в зал ворвался молодой человек под два метра ростом, одетый в не по-зимнему белый костюм с болтающейся на боку шпагой. Последующие пятнадцать минут он метался по сцене, взъерошивая пятернёй волосы, хватаясь то за сердце, то за голову, то за рукоять боевого оружия; то закатывая глаза, то бешено ими вращая. Столь разнообразные телодвижения сопровождались не менее разнообразными звуками. Громкий шёпот временами переходил в грозный рык, разбавлялся криками отчаяния и сменялся красноречивым молчанием, похожим на забвение текста. Всё происходящее означало борьбу долга с чувствами героя: отмщение престарелого родителя требовало немедленной крови обидчика, коим являлся отец любимой девушки. Убить его на дуэли – потерять её, не отомстить – покрыть себя вечным позором и всё равно лишиться любви прекрасной девы Химены. Напряжение присутствующих достигло апогея, когда будущая звезда отечественной сцены попытался пронзить себя стальным клинком и тем самым решить все проблемы. Но шпагу не удалось отцепить от пояса брюк, и экзаменуемый в непритворном отчаянии скрылся за кулисами.

Кафедра высоко оценила нашу работу над образом Сида. Мой студент из далёкого белорусского городка получил высший балл, а я поняла, что самое трудное в театре – искренне и убедительно говорить о любви. Немногие актёры справляются с этим чувством. Когда-то на малой сцене Ленкома шёл «Карманный театр» Жана Кокто. Пять монологов о любви в исполнении Алфёровой, Шаниной, Янковского, Збруева и Абдулова. Спектакль давно покинул репертуар, ушли из жизни два исполнителя, а у меня до сих пор мурашки по телу от воспоминаний и слов, произнесённых двумя Александрами – Абдуловым и Збруевым. Последний даже лишал себя жизни в конце монолога от переизбытка чувств-с к женщине, его разлюбившей. О, женщины! Всё из-за вас. Где бы, что бы ни случилось – cherchez la femme! Подарив миру знаменитое восклицание «Ищите женщину!», французы прежде всего имели в виду своих соотечественниц, почитая их существами необыкновенными, соблазнительными, умеющими себя подать, любого очаровать, устоять против которых возможно только теоретически. Одним словом, они наделяли их шармом, который, казалось, через язык и культуру передавался в какой-то мере и нам, посвятившим себя изучению французского, причём если на вас была надета вещь с ярлычком made in France, то процент содержания шарма в крови возрастал многократно.

В моём скромном гардеробе (от франц. garder robe – «хранить платье») кое-что было. Нашей близкой знакомой от родственников из Парижа приходили посылки. Иногда присланное отличалось такой маломерностью, что подходило только мне, и я щеголяла в кофточках из универмага Printemps («Весна»). А однажды мне перепали чудесные белые лаковые башмачки, такие классные, и оба на левую ногу. Умение одеваться – важная, но далеко не единственная глава великой книги Savoir vivre («умение жить»). В эту книгу век за веком, поколение за поколением французы вписывают рецепты «как жить», зная заранее, что лучше, чем они сами, никто с рекомендациями не справится, потому что только у них и только в их стране есть всё необходимое и самого высокого качества, начиная со свободы, равенства, братства и заканчивая вином, культурой и, конечно, едой. Французы настолько уверены в своём превосходстве, что позволяют своим мишленовским звёздам загораться и гаснуть над ими же выбранными ресторанами по всей планете. Они не сомневаются, что только во Франции повара готовят такое, за что клиенты готовы платить любые деньги.

Местные пейзане, несмотря на экономические трудности, продолжают поставлять на мировой рынок самые качественные foiе gras и наивкуснейшие сыры, некоторые из них добираются до наших отечественных супермаркетов. Но так было не всегда. В моём детстве в московских магазинах встречался только один сыр с французским названием – «Рокфор». Он яростно пах, был странного цвета с зелёно-чёрными вкраплениями плесени, вкуса специфического и стоил недорого. Когда я просила продавца взвесить грамм 150 «Рокфора», люди в очереди бросали на меня недоумённые взгляды. Они не знали, что, намазанный на кусочек бородинского хлеба с маслом, он прекрасно сочетается со свежезаваренным чёрным кофе. Покупая изредка «Рокфор» в «Диете» на Старом Арбате, я и предположить не могла, что кроме него во Франции существует масса других сыров. Только в институте на первой в моей жизни сессии я узнала правду.

На экзамене по истории Франции мои знания не полностью удовлетворили преподавателя, и он задал дополнительный вопрос: «А сколько сортов сыра производится во Франции?» Я не знала, у меня не было ни подсказки зала, ни тем более звонка другу, а на кону стояла повышенная стипендия. Пришлось рискнуть. Мысленным взором окинув экспозицию сыров в Елисеевском гастрономе и пересчитав их: «Советский», «Латвийский», «Голландский», «Швейцарский», «Костромской», «Российский», колбасный, копчёный из Прибалтики, брынза, плавленая «Дружба» с «Волной» и «Янтарём», конечно, «Рокфор», – я накинула на всякий случай ещё десятка два и объявила результат: «Тридцать». Саркастический смешок умудрённого зарубежным опытом экзаменатора перечеркнул все надежды на дополнительную государственную помощь. «Больше. В десять раз», – сказал он и вывел в зачётке цифру «четыре».

Я не очень ему поверила и сильно разобиделась. Ну какое отношение сыр имеет к наполеоновской конституции или к Академии Карла Великого? Я сочла себя униженной и оскорблённой, вопрос – некорректным, а педагога – непедагогичным. Поэтому, когда его бросила молодая, как водится, аспирантка, ради которой он оставил первоначальную жену, я только заметила: «На свете есть справедливость. Так ему и надо». Впрочем, сырный вопрос пользовался успехом. Я его задавала друзьям, знакомым, родственникам, никто правильно не отвечал, таким образом, понесённый мною материальный ущерб компенсировался моральным превосходством – обладанием ценной информацией.

Как и мольеровский мещанин во дворянстве, я восклицала: Quelle est belle chose de savoir quelque chose! («Как приятно знать, что ты что-то знаешь!»). «Кэльке шозы» (от франц. quelque chose – «что-то») копились и множились, были забавны, трогательны, печальны, поучительны, связаны с самыми разными сферами человеческой деятельности, с людьми, их чувствами и судьбами. Постепенно все «что-то» складывались в мозаику французской жизни, или, как говорят французы, civilisation francaise («французская цивилизация»), такой, какой она видится со стороны. И если вам интересно, дорогой читатель, то я с удовольствием поделюсь с вами впечатлениями, наблюдениями и результатами контактов с замечательной цивилизацией, оказавшей на меня огромное влияние, которой я многим обязана и которую я люблю.

Статья опубликована :

№28 (6283) (2010-07-14)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
4.2
Проголосовало: 5 чел.
12345
Комментарии:
28.07.2010 17:18:03 - Yulia Efeykina пишет:

Слащавая ложь

Зачем весь этот ностальгически-эмигрантский бред? Той Франции, которую так любовно описывает автор, давно уже нет. А есть - бандитствующие арабские молодчики в крупных города, женщины в парандже, полигамия, - раскройте глаза! Никуда не девались и известные со времен русских классиков французские лицемерие и мещанство. Неужели нашей стране так нужно это преклонение перед страной "300 сортов сыра"? Что в этом такого, что надо воспевать это общество потребления в его самом развитом виде? Давно пора снять розовые очки - Франция в Европе остается ужасно отсталой страной как по экономике, сельскому хозяйству, так и по образу мышления французов, думающих только о своем savoir-vivre! И что бы делала Франция без этого потока русских девушек с иняза?

21.07.2010 19:19:31 - Ольга Быкова пишет:

Дорогая Франция.

Да, дорогая Франция. Пожалуй, единственное государство, которое, всё целиком может претендовать на статус бренда. Во всяком случае, в нашей стране. Франция, чтобы ты делала без России? Разве тебя где-нибудь ещё так смогли бы оценить? Согласись, половина твоего обаяния почерпнута в русских восхищённых глазах... Написано хорошо, чувствуется, что автор владеет не только французским, но и родным языком, литературный талант чувствуется. Если получится, прочитаю своим детям на занятиях весь рассказ, как образец того, как надо писать. Одно только маленькое замечание - автор так любуется собой, что в центре внимания оказывается больше авторская персона, нежели страна...

15.07.2010 17:18:16 - татьяна Николаевна Полякова пишет:



Merci beaucou,cher amies! J,adore la France.

14.07.2010 19:08:06 - Алексей Викторович Зырянов пишет:

Прелестно!

Спасибо редакции "ЛГ" за этот экскурс во французскую жизнь. Очень приятно читать красивое описание, да ещё и с утончённым юморком.


__________________


Выпуски:
(за этот год)


©"Литературная газета", 2007 - 2013;
при полном или частичном использовании материалов "ЛГ"
ссылка на
www.lgz.ru обязательна. 

По вопросам работы сайта -
lit.gazeta.web@yandex.ru

Яндекс.Метрика Анализ веб сайтов