(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Искусство

Донкихотство сидит в каждом

ЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Таким полвека назад его узнали и полюбили зрители. Василий Ливанов в фильме «Слепой музыкант»Но, по мнению Василия Ливанова, отпраздновавшего в минувший понедельник своё 75-летие, это вовсе не достоинство наше, а недостаток. Причём весьма существенный. Благодаря интервью, которое Василий Борисович дал «ЛГ» накануне юбилея, читатель, как нам кажется, сможет убедиться: в самом Ливанове – выдающемся артисте, талантливом писателе и вообще уникальной творческой личности – донкихотовское начало не просто существует, но многое определяет.

Рисовали вы с детства, школу окончили при Академии художеств, но поступили всё-таки в Щуку. Как ваш отец отнёсся к тому, что вы решили продолжить семейную традицию?

– Поначалу отрицательно. Когда я пришёл и сказал, что поступил в Щукинское училище, он позвонил Рубену Николаевичу Симонову и попросил его ещё раз меня проэкзаменовать. Он очень опасался, что я пойду по фамильному накату, а когда учёба кончится и нужно будет проявить себя в профессии, мне предъявить будет нечего. Мне назначили время. Я пришёл. В кабинете кроме Симонова сидели Мансурова, Абрикосов, кто-то ещё, но я плохо соображал, кто именно: у меня в глазах был туман от волнения. Начал я с моего любимого Пастернака. Потом попросили почитать Лермонтова, затем Маяковского, Пушкина, Блока. Наконец меня отпустили. Рубен Николаевич позвонил отцу и сказал, что поступил я правильно.

Так поэзией и ограничились? А как же проза?

– Прозу «разыграть» можно, притвориться. А поэзия – как музыка, не проскочит ни одна фальшивая нота.

И Борис Николаевич принял ваш выбор?

– Принял он его гораздо позже, когда мне было уже двадцать восемь. Пока я учился, он ни о чём меня не спрашивал, никаких рекомендаций не давал. И видел только один мой дипломный спектакль. Но быть настоящим отцом не значит с утра до вечера пичкать своего ребёнка мудрыми сентенциями. Я всем в своей жизни обязан отцу и деду. Они были актёры от Бога.

Молодёжь во все времена достаточно критически относится к опыту предков, но сегодня это доходит практически до полного отрицания: мы, мол, живём в совсем другое время…

– Конечно, они живут в другое время. Но их родители в этом не виноваты. Чтобы сохранить уважение своих детей, ни в коем случае нельзя им врать и заискивать перед ними. Надо суметь сохранить собственное достоинство. Это очень трудно. Может, поэтому связи между поколениями сейчас так непрочны.

Вы с отцом снимались вместе в «Слепом музыканте». Трудно было?

– Наоборот, легко. Отец был потрясающим партнёром. Для меня он остался главным учителем в профессии. Это была очень интересная работа. Мне подсказали, что хорошо бы перед съёмками пообщаться со слепыми людьми. Общество слепых мне предоставило такую возможность. А когда съёмки закончились, там устроили показ. Слепые, конечно, не смотрели, а слушали фильм и потом поинтересовались, где нашли такого слепого актёра. Им твердили, что актёр – зрячий, но они были уверены, что их обманывают: с такими интонациями может разговаривать только невидящий человек. Получилось, что я угадал их мир каким-то интуитивным образом. Работа была очень интересная. Актёр ведь проверяется именно на классике.

А я от ваших коллег слышала мнение совершенно противоположное: в классике вывезет автор…

– Никогда в жизни! Никакой классик никого не вывезет, а вот погубить может запросто. В классике нельзя играть в меру своих чувств, только в меру переживаний твоего героя, а он, как правило, глубже, многограннее тебя. Была когда-то такая теория: актёр должен играть в меру своих чувств, ему нельзя отличаться от толпы. Хейфиц говорил, что выбрал Баталова в фильм «Дело Румянцева» потому, что у него «трамвайное» лицо. Представляете?

Это у Баталова-то?!

– О нашей профессии любят глупости сочинять. Говорят, мол, актёр – зависимая профессия. Ерунда. Если так рассуждать, то любая профессия зависима! Сантехник – и тот зависит от начальника ЖЭКа! Актёр не зависит от режиссёра, он же не марионетка. У него есть собственное мнение о роли, которая ему поручена. Тут дело не в зависимости от режиссёра, а в единомыслии с ним. Если оно существует – получается творческое содружество, а если его нет, актёр либо уйдёт из картины, либо будет играть так, как он считает нужным. Масленников как-то проговорился: Конан Дойл – весьма средний писатель, истории о Холмсе с Ватсоном – комедия. Если бы мы с Виталием поверили режиссёру, провал фильма был бы неминуем.

Никакого сногсшибательного успеха точно не было бы!

– То-то и оно. После того как у меня с режиссёром возник очень серьёзный конфликт – по творческим причинам, а не по тем, о которых он любит говорить, –Масленников потом придумал такую формулу: когда съёмка очередной сцены заканчивалась, он говорил: вы угадали тайный замысел режиссёра. Конан Дойл, конечно, не Шекспир, и не надо сравнивать их дарования. Тем не менее он создал образы, которые живут уже более ста лет и ещё не один век проживут.

Они дают человеку надежду…

– Мы перед съёмкой спросили у Масленникова, зачем он затевает эту картину, ведь экранизаций были сотни.

Даже у нас была одна – «Голубой карбункул» с Масюлисом в роли Холмса.

– Была ещё «Собака Баскервилей», которая заслуженно забыта. Там только Саша Кайдановский здорово играл. Так вот Масленников не знал, что нам ответить. Начал что-то говорить про «англичанство». И впоследствии часто к этому термину прибегал, хотя он по существу ничего не объясняет. Мы с Виталием решили играть людей, которые бескорыстно приходят на помощь терпящим бедствие.

В этом, по-вашему, секрет популярности фильма?

– Не только. Все экранизации Конан Дойла страдают одним недостатком: вперёд выходит детективный сюжет, актёры его только обслуживают. А для нас были важны взаимоотношения персонажей – Холмса с Ватсоном и этих двоих со всеми остальными. Почему сейчас детективные сериалы не отличимы друг от друга? В них осталась только интрига. И нет живых образов. У зрителя не возникает желания познакомиться с героями. Не с актёрами, а с их персонажами. Не зря же английская пресса писала о том, что наши фильмы вернули им их национальных героев. Я счастлив наградой, которую мне пожаловала королева, поскольку для меня этот орден является фактом международного признания русской актёрской школы. Из киношников-неангличан кавалеров ордена Британской империи только трое – Лиз Тейлор, Спилберг и ваш покорный слуга.

Орден изначально учреждался для военных?

– Да, но потом решили, что деятели культуры могут не меньше военных сделать для процветания империи. Девиз ордена так и звучит: «Для Бога и для Империи». Британцы так хранят свои национальные традиции, что нам у них надо поучиться. Им плевать, что о них говорят другие, традиции святы и неприкосновенны. Ибо они цементируют нацию.

В вашей интерпретации Холмс и Ватсон стали примером настоящей мужской дружбы.

– И не могло быть иначе. Мы с Виталием были очень дружны. Дружили наши дети и жёны. Дружбу сыграть невозможно. Объектив объективен, говорил мой учитель, кинооператор Сергей Павлович Урусевский. Можно любовь сыграть, а дружбу – не получится. Шекспир в сонетах ставил дружбу выше любви. Потому что любовь может быть безответной, а дружба – нет. Она невозможна без глубокого взаимопонимания, совпадения мировоззрений, сходства в восприятии окружающего мира, признания общих моральных ценностей. Это доверие и взаимопомощь. Так у меня с композитором Геннадием Гладковым: скоро 70 лет, как мы дружим. И конечно, дружбу держит совместная творческая работа. С Соломиным мы же не только вместе снимались. Он попросил меня написать для него пьесу. В 83-м поставил в Малом «Моего любимого клоуна» и сыграл там главную роль. Для меня его уход – рана незаживающая. И всё равно он всегда рядом.

Что выигрывает литературное произведение и что теряет при переносе на экран?

– Ничего не теряет, если исполнитель становится соавтором писателя.

Нешуточное дело быть соавтором, скажем, Сервантеса.

– Нешуточное. Классику нельзя играть по принципу «я так вижу». Не может быть разночтений, вариантов. Фильм, снятый о Холмсе Гаем Ричи, чудовищен. Никакого отношения к Конан Дойлу он не имеет. Не может быть автор с мировым именем предлогом для фильма или спектакля. Я всё думаю о тех, кто калечит Гоголя. Как они его не боятся? Полагаю, Николай Васильевич всё видит, и Бог весть, как это им аукнется.

Гоголь – ваш любимый автор?

– «Мёртвые души» – моя настольная книга. Я её наизусть знаю.

А кроме Гоголя?

– Чехов. Булгаков. Для меня он – особенный автор. Отец был очень дружен с Михаилом Афанасьевичем. Я в своё время даже книгу написал об этом. Англичан люблю. Больше всего – Диккенса. В юности от «Дэвида Копперфилда» оторваться не мог.

А к Честертону как относитесь?

– С большим уважением. У него удивительные по меткости мысли. К примеру: «Надо быть очень внимательным при выборе родителей». Каково?! Было время, когда зачитывался Хемингуэем. Гена Шпаликов наше поколение назвал «ушибленным Хемингуэем». Я недавно записал на диск «Старик и море».

Если браться за «Дон Кихота», нужно самому отчасти быть Дон Кихотом. В вас это есть?

– Конечно. В человеке много всего понапихано. Надо только суметь выудить. Не подлаживать героя под себя, а самому влезть в его шкуру. Фильм «Дон Кихот возвращается» был моей декларацией. Я обдумывал его не один год. Ложное толкование Дон Кихота было придумано в XVIII веке французскими энциклопедистами, и с тех пор это клише так и существует. Оно не имеет ничего общего с тем, что хотел сказать Сервантес в своём романе. Им нужен был рыцарь без страха и упрёка, защитник народа, и Санчо – человек из народа, сумевший стать правителем.

По-вашему, роман не об этом?

– Абсолютно не об этом. Дон Кихот никакой не рыцарь. Он идальго (а это не одно и то же!), который охотился на зайцев и читал рыцарские романы, ими зачитывались потом и основоположники марксизма-ленинизма. И дочитался до того, что решил: он один знает, как нужно устроить мир. Мы знаем таких донкихотов – Ленин, Че Гевара. У художника Коржева есть портрет Дон Кихота с лицом Ленина. А Санчо – простолюдин, одержимый страстью быть губернатором, то есть страстью к должностям и власти. Оба они воплощение безмерной гордыни – «я есть истина в последней инстанции». Они бродят по Европе, как призрак коммунизма. Или ты признаешь Дульсинею, или тебе каюк. Сравните: либо ты принимаешь коммунизм, либо – на Соловки. Санчо быстрее понял, что к власти непригоден, а Дон Кихот так и остался при своём заблуждении. У Сервантеса всё написано. Нужно только читать внимательно. Даже в названии Дон Кихот назван хитроумным. Но это же ирония! Заступник народа не может быть хитроумным. Энциклопедистам нужен был идеальный образ. Они в Бога не верили, значит, нужна была хоть какая-то замена.

А почему фильм назван «Возвращение Дон Кихота»?

– Потому что он время от времени возвращается в каждого из нас. Телевизионщики любят спрашивать прохожих о том, что бы они сделали, если бы стали президентом страны. И те начинают делиться своими мыслями по отмене налогов, роспуску армии и т.д. И ведь ни один не сказал: «Ребята, да вы что, какой из меня президент!» Каждому из нас временами кажется, что мы знаем, как управлять миром. Вот это донкихотство и есть. У Сервантеса даже ещё глубже. Дон Кихот вмешивается в живое течение жизни. Он мешает людям жить, потому они его и колотят. У Сервантеса есть поэтическое воплощение этой мысли: мельницу, где мелют муку, из которой пекут хлеб, Дон Кихот называет чудовищем. Он источник жизни чудовищем называет! Вот такой заступник, за которым можно идти, ни о чём не думая. Он сам тебе скажет, кого любить, а кого – ненавидеть. Для меня эта картина была попыткой сказать правду.

Вы говорили о соавторстве, но и в придуманных вами «Бременских музыкантах», и в «Карлсоне» есть много такого, чего в первоисточниках нет.

– Нам хотелось найти повод для радости. Вот мы его и нашли. У братьев Гримм, конечно, ничего спросить нельзя, а вот Линдгрен, которой показали нашего «Карлсона», сказала, что он получился именно таким, каким она его придумала, несмотря на расхождение с её текстом. Она как-то сломала ногу, лежала в мансарде, за окном – крыши, и думала: как хорошо было бы уметь летать. Так что это история о внутренней свободе, которая так нужна человеку в любом возрасте.

Ваша первая публикация тоже была сказкой?

– Сказок было несколько. В «Литературной России» их всё никак не решались напечатать, опасаясь, что читатель увидит в них «ненужные подтексты». Пока мне редакторы это объясняли, в комнату вошёл человек в красном свитере. Он прислушался к разговору и сказал: «Какие ещё подтексты! Я читал, никаких там подтекстов нет. Готовьте к публикации, а я напишу предисловие». И только потом протянул мне руку и представился: Лев Кассиль.

А больше сказок не будет?

– Не знаю.

Время несказочное?

– Да нет, при чём тут время. Было увлечение такое. Сказка ведь близка к поэзии…

…А стихи пишутся либо сами, либо это не стихи…

– Маршак считал, что сказки – самый трудный жанр. Только тот, кто умеет сочинить сказку, может заниматься драматургией.

Видимо, те, кто пишет современные пьесы, сказок сочинять не могут. И, судя по всему, не смогут никогда.

– Совершенно согласен. Театр меня разочаровывает всё больше. Он перестаёт нести людям надежду, а без этого театр, да и любое искусство, существовать не может.

А в чём вы черпаете надежду? Как вам удаётся держать удар?

– У меня характер казачий. Танки грязи не боятся. И потом, у меня тыл очень крепкий.

Для вас семья – одна из высших ценностей в жизни. К сожалению, многие считают, что она человеку в лучшем случае совершенно не обязательна…

– Ничего, кроме сочувствия, я к этим людям не испытываю. Кто не любит свою семью, для того нет родины.

Беседу вела Виктория ПЕШКОВА

Статья опубликована :

№29 (6284) (2010-07-21)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
5,0
Проголосовало: 5 чел.
12345
Комментарии:

Виктория ПЕШКОВА

 

 

 

 

 


Выпуски:
(за этот год)