(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Литература

Вокруг горы Магнитной

РАКУРС С ДИСКУРСОМ

Беседа с «писателем чести» и «фантазитором» Николаем Вороновым

Юрий БЕЛИКОВ, собкор «ЛГ», ПЕРЕДЕЛКИНО–ПЕРМЬ

Когда он подарил мне свою повесть «Приговорённый Флёрушка», я с первых же её страниц был заворожён ароматом его прозы. Если цвет – то «истемна-синий». Если кедрёнок – то «иглисто-веерный». Если сугроб, то «затверделый до фаянсовости». Если рука – то «накогчённая в пальцах». Если «мытьё вперегиб, по старинке», то оно «отзывалось в женщинах надрывным выражением лица». А вот ещё: «Как земснарядом, своим главноредакторским портфелем он качал золотые пески гонораров». Это из ещё не изданной автобиографической «Истины о самом себе». Казалось бы, мемуары – можно расслабиться. Но не расслабляется 84-летний Николай Воронов, автор когда-то скандально известной «Юности в Железнодольске», напечатанной в «Новом мире» Твардовским. В той же «Исповеди…» нахожу: «Выращенный рабоче-крестьянской средой, я сложился писателем чести и остаюсь им». А вот строки из письма Воронову Валентина Катаева, находившегося 5 апреля 1969 года в Кунцевской больнице: «Дорогой Коля! Ваше положение понимаю вполне и должен вам сказать следующее: вы написали выдающуюся книгу «Юность в Железнодольске». Это не комплиментность и не преувеличение, а так оно и есть. Какие дивные описания! Какая точность, свежесть, правдивость, какая душа и сердце! Не имеет смысла перечислять все эпизоды, которые могли бы украсить книгу любого первоклассного писателя, включая и самых великих. И я счастлив, что Вы когда-то немного учились у меня нашему прекрасному писательскому ремеслу…»

Магнитогорский металлургический комбинат. Заливка чугуна в конверторНиколай Павлович, «Юность в Железнодольске» требовали запретить ещё до того, как она увидела свет в «Новом мире». Запретить – не читая. Сегодня, через оптику более чем сорокалетней давности, когда любой литературный запрет выглядит анахронизмом, меня интересует вот какая вещь: были ли в тексте «Юности…» с точки зрения того времени действительно веские основания для её запрета?

– С точки зрения того времени в моём романе было много правды. Правды о Магнитке, где прошли мои детство, отрочество и юность, но я имел в виду и другие металлургические заводы, где мне приходилось бывать. Например, описал пуск домны, как американские специалисты убеждали не торопиться, а наши гнули своё, и пуск начался с аварии, когда «в шею горновому впилась огненная дождинка, и он, хватая её, словно осу, вонзившую жало, крикнул: «Берегись! Чугун уходит!» Это считалось клеветой. А было на самом деле. Кроме того, я написал, что люди жили бедно. Очень бедно. И не просто написал – изобразил.

Вам бы впору преподавать мастер-класс живописи: «Столбы дыма были кольчатыми, раструбистыми, жуково-чёрными, космы из них свисали желтоватые; клубы, летевшие из кирпичных труб над огромным стекляннокрышим зданием, восхитили Марию: синее трепетало рядом с красным, оранжевое, сливаясь с голубым, возносилось зелёным, на тёмном пылало алое…» На палитру дымов вы, ей-богу, не поскупились.

– Но и это – правда. И вот на имя Суслова, тогдашнего идеолога ЦК КПСС, и Тяжельникова, возглавлявшего комсомол, пришло письмо от так называемых ветеранов Магнитогорского землячества в Москве, требующих запретить публикацию. Вы верно заметили: пришло оно ещё до того, как был напечатан 11-й номер «Нового мира» за 1968 год. То есть его подписанты вообще не читали этой вещи. В результате воздействия цензуры, отдела культуры ЦК, обсуждения в самом журнале и двух обсуждений на секретариате Союза писателей СССР от моего романа в 720 страниц осталось только 360, которые и были опубликованы Твардовским. Чтобы я не печатал вторую половину «Юности…», меня вызвали в Калужский обком партии. Живя тогда в Калуге и будучи там ответственным секретарём писательской организации, я вёл довольно независимый образ жизни, в которую до сей поры никто не вмешивался. А тут мне говорят: «А вы знаете, что журнал Твардовского – криминальный? Завтра прибудете к 9 утра к Беляеву (он был замзавсектором печати отдела культуры ЦК). И то, что он вам предложит, считайте, что это мнение ЦК и членов Политбюро. Если не согласитесь с его предложением, три года вас печатать не будут». Целый день у нас было собеседование с Альбертом Беляевым. Он настаивал, чтобы я признал критику. На второй день беседа шла уже в присутствии членов редколлегии «Нового мира» Лакшина и Хитрова. Потом их выпроводили. И Беляев задал мне вопрос напрямик: «Вы забираете вторую половину романа на доработку?» Я: «Нет!» А заместитель Твардовского Алексей Кондратович ещё утром уведомил, что Александр Трифонович будет ждать меня из ЦК в редакции даже ночью. Я пришёл к Твардовскому в половине одиннадцатого ночи. Он встал из-за стола. «Согласились?» – «Не согласился». – «Ну, молодец! – воскликнул Александр Трифонович. Мы вас защищали, не соглашались. И вы не согласились. Это здорово!» Вдруг – звонок. Слышимость колоссальная, особенно если звучит баритон, привыкший к внушениям. На проводе – Альберт Беляев. «Александр Трифонович, а Воронов-то согласился забрать вторую половину своей «Юности»! Я кричу: «Александр Трифонович, дайте мне трубку!» Беляев – из своей преисподней: «Не давать ему трубки!» И тут Твардовский так его понёс! Матом! И таким, что я, возросший в рабочих бараках, не слыхал, чтобы кто-то из мужиков, даже уголовников, так изъяснялся. Потом мы с Твардовским посидели молча, о чём-то слегка поговорили, и он сказал: «Я вас подвезу – где вы остановились?» И когда он подвёз меня на Кропоткинскую, прежде чем мы расстались, Александр Трифонович с усталой горечью выдохнул: «Наступают последние времена!»

Известно, что название вашему роману дал сам Твардовский. То есть у романа было первоначальное звучание?

– «Всё время ветер». На Магнитке всегда практически ветер. И не один – другой раз дуют они вперекрёст, и от этого волны, когда ты смотришь на пруд, становятся клетчатыми. Но Александр Трифонович предложил назвать «Юность в Железнодольске». Он считал, что надо преподносить всё скромнее, чтобы не возбуждать нежелательных толков. К тому же в последние «новомирские» годы Твардовский однажды признался Кондратовичу: «У меня не было юности». Может, поэтому он и назвал мою вещь «Юность в Железнодольске», соединив юность с железной участью?

И всё-таки вторая часть «Юности в Железнодольске» так и не была напечатана в «Новом мире». Роман увидел свет многие годы спустя, когда он вышел отдельной книгой. Я знаю, что на определённом этапе вы сделались фигурой поднадзорной: ваши письма перлюстрировались, телефон прослушивался. Но ведь нельзя сказать, что писатель Николай Воронов жил в изоляции и его перестали печатать, как предрекали партийные альберты?

– И тут я хочу подчеркнуть, что в ту пору меня поддержали… пермяки. Когда в ЦК пригрозили: если я не соглашусь с критикой, меня три года не будут публиковать, – в Пермском книжном издательстве напечатали мою книгу повестей и рассказов «Женское счастье». И она меня подпёрла экономически. А привёл меня к пермякам не кто иной, как Виктор Астафьев, с которым мы тогда подружились. Мало того, после нападок на меня и обсуждения моей «Юности…» Виктор написал два протестующих письма. Замечательные по красоте и силе воздействия письма! Их, конечно, тогда не опубликовали. А Георгий Марков, которого обычно представляют литературным генералом, потому что он долгое время был первым секретарём Союза писателей СССР, после обсуждения моего романа на секретариате нашёл замечательную формулировку: «Публикация неизбежна!» И, дабы обеспечить мне защиту, предложил первому заместителю Александра Чаковского Виталию Сырокомскому взять меня в обозреватели «Литгазеты» «на фикс» – то есть на прочный оклад.

Вами написан целый свод произведений, среди которых романы «Похитители солнца», «САМ», «Котёл», «Побег в Индию». Но всё-таки человек, чью изобразительную силу Твардовский сопоставлял с уровнем Аксакова и Пришвина, не может, глядя на сегодняшних литературных фаворитов, не испытывать горечи. В «Истине о самом себе. О Переделкине, Магнитке, Калуге, Оптиной пустыни и о тех, кто оклеветан» (его начала печатать газета «Магнитогорский металл») я нашёл этому подтверждение: «Спохватился: если ты есть прозаик, то в прошлом, и смотрят на тебя собратья, как сквозь оконную тусклоту в городе металлургов». И это касается не только вас, но и других писателей, по которым прошла волна смены вех. Однако сие ведь не означает, что нет такого прозаика Воронова. Я бы даже сказал так: есть сделавшийся незримым классик Николай Воронов. Отчего классики в России иногда становятся незримыми?

– Это сложный вопрос, распрямляя который мы выйдем на целую цепочку следов. После публикации в «Новом мире» «Юности в Железнодольске» в журналах и издательствах в разное время было напечатано несколько моих вещей. Тоже не без скандалов. Но я в это время создал два романа-фантазии. Один, как вы уже сказали, назывался «Похитители солнца». И его не удалось напечатать в Москве – он был опубликован в журнале «Урал». Когда был издан другой роман – «САМ», – моя внучка стала называть меня фантазитором. Почему после реалистического романа я обратился к жанру антиутопии? Обжёгшись на молоке, дуют и на воду? Да нет, прежде всего меня натолкнула на это возможность большего обобщения человеческой истории применительно не только к нашей стране, но и к Человечеству в целом. Для того чтобы постичь Главного руководителя и дать его исчерпывающий портрет в романе «САМ», я усиленно читал о многих предводителях разных государств. И в результате, как мне кажется, написал портрет человека, который, обладая гением, был антинароден. Поскольку мой роман вышел в «Советском писателе» в 1988 году, многие увидели за образом главного героя Михаила Горбачёва, хотя я его не имел в виду вообще, потому что, когда подступал к своему персонажу, Горбачёв ещё даже не вошёл во власть. Кстати, этот роман издавать боялись. И после его выхода в свет, хотя и появилась хорошая пресса, её было немного, потому что люди помнили, как меня охаживали за «Юность в Железнодольске». Всё-таки удар по моей «Юности…» какое-то количество моих читателей оттолкнул, оставив за мной небольшую их часть. Однако эта пристальная часть мне писала: «Но мы-то знаем, что всё вами предсказанное – эра сержантов, секс-религия и «император Болт Бух Грей» – планомерно осуществляется в нынешней российской Самии». Вот почему в этой Самии Вороновы неуместны и их охотно делают незримыми.

Вы, наверное, помните, как звучит эпитафия, найденная после кончины в письменном столе Астафьева? «Я пришёл в мир добрый, родной. И любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощанье». Многие ставят этот жёсткий вздох ему в вину – дескать, не в лучшую пору написано. Но разве не прав Виктор Петрович? И не ту ли Самию он имел в виду, уходя?

– Астафьев относится к той небольшой группе писателей, которые ещё в советскую пору оценили сложность и опасность нашего существования. В данном случае – России и её народа. Виктор, когда учился в Москве на ВЛК, а я всякий раз, приезжая в столицу, у него бывал, как-то мне сказал: «Вот мы здесь несколько человек подумали и решили, что бывшую империю советская власть превратила в колонию. Хуже, чем Россия, никто из федеративных республик не живёт. Мы пребываем в глубоком убеждении, что за счёт России и русского народа делались и делаются тяжелейшие вещи». И тут я не мог не согласиться с Виктором.

Да, но астафьевская эпитафия относится не только к тому времени, о котором вы сейчас вспоминаете, она, на мой взгляд, больше о послеперестроечном десятилетии ХХ века…

– Что касается той оценки, которую вы приводите, я думаю, у Астафьева есть в ней перебор. Я его роман «Прокляты и убиты» так и не принял. Он там ударился, конечно, в нечистоты. У Виктора Петровича произошёл какой-то сильный морально-психологический сбив, который возник в результате его личных переживаний и переживаний о судьбе страны. Особенно – того страшного открытия, о котором я сказал выше, когда империю превратили в колонию.

Вы – один из тех, кто описывал жизнь рабочего класса. Сейчас это понятие практически вышло из оборота. Теперь мы то и дело слышим: «Наёмные работники». Может быть, рабочего класса вообще больше не существует как класса?! Или он перестал быть объектом художественных наблюдений?

– Я считаю, что в советскую пору к рабочим людям проявляли самый живой интерес и относились с должным уважением. Рабочие люди, они ведь делают всё – от спичек до космических ракет. А сейчас рабочий класс унижен. Это даже не рабочий класс, а действительно наёмные работники, если не рабы. Унижаемые зачастую зарплатой, тем, что им не выдают бюллетени и могут выбросить на улицу по мановению руки прикатившего из столицы хозяина или назначенного им менеджера. О нынешнем рабочем классе по преимуществу молчит литература, телевидение и кинематограф. Зато взахлёб говорят и пишут о бандитах, авторитетных бизнесменах, проститутках, бомжах, садистах и серийных убийцах. Это затяжной мерзкий плевок в самую сердцевину России. И хотя мне удалось узнать наше общество во всём его многослойном состоянии, изображение и постижение рабочего человека было и остаётся для меня первостепенной потребностью вне расчёта и каких-либо вненравственных целей. Поэтому в последнее время я издаюсь в основном в родном мне Магнитогорске и на книгах моих обозначена серия «Литература Магнитки», которая печатается под патронатом всё той же редакции газеты «Магнитогорский металл». «Литература Магнитки» – это противовес всем тем сериалам и серийным персонажам, которые вышли сегодня на первый план в литературе внешней.

Стало быть, есть литература внутренняя? Кто-то может парировать: тем самым вы подразделяете – существует «Литература Магнитки», «Литература Кузбасса» (дальше проставьте любой подходящий регион) и… русская литература?

– Что касается внешнего ядовитого облака современной словесности, то за редким исключением язык не поворачивается назвать её русской. Если речь о «Литературе Магнитки», то ещё пацаном я наблюдал, как магнитный железняк притягивает иголку. Потом написал в «Юности…», как «иголка дрожала и пританцовывала, стоя на ушке». В данном случае я хочу подчеркнуть: при всей нынешней сложности российского бытия сегодня вокруг горы Магнитной, словно притягиваемые ею, сберегаются поэтические и прозаические силы России. Сейчас литература, не поддерживаемая государством и мало поддерживаемая спонсорами, развивается не менее стремительно, чем в советскую пору. Даже, может быть, посильнее. И я – один из представителей этой большой и, если хотите, внутренней литературы.

Но если всё-таки оттолкнуться от высказывания Астафьева про «уход из мира чужого и злобного», какую бы оценку дал Николай Воронов современной российской действительности?

– При всём при том, что в России произошли тяжёлые изменения, обрушившие нашу страну нравственно и разделившие людей по достатку, включая падение уровня художественной литературы и культуры в целом, я вместе с тем обнаруживаю: этот период примечателен тем, что очень рано возбуждает в нашем народе сильные таланты. И даже существуют таланты, которым нет и двадцати лет. В том числе на Урале. И при всех очевидных разочарованиях и безотрадности, которые сопровождают нашу ежедневную жизнь, есть очарование и красота.

Статья опубликована :

№30 (6285) (2010-07-28)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
4,3
Проголосовало: 6 чел.
12345
Комментарии:
03.08.2010 11:59:16 - Виктор Андреевич Мызников пишет:

Ай, Моська!

Если не повезло, не надо замахиваться на тех, кто с тобой несизмерим.

28.07.2010 20:54:14 - Виктор Степанович Ляхов пишет:

В защиту В. Астафьева

Один из двенадцати подвигов Геракла - удаление Авгиевых нечистот. И Астафьев совершил подвиг, вскрыв нечистоты. Это не дым колечками описать!


Юрий БЕЛИКОВ


Выпуски:
(за этот год)