(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Искусство

Андрей Житинкин: «Вокруг театра должна стоять толпа»

ПЕРСОНА

РИА «Новости»Первые шаги на профессиональном поприще принесли вам славу режиссёра скандального. Сегодня – вписывают чуть ли не в классики. Как произошла такая метаморфоза?

– Эволюция режиссёра – самое интересное, что может быть на свете. Первый спектакль я поставил в двадцать. Отчёт о прохождении преддипломной практики Галина Борисовна Волчек подписывала мне в полуобморочном состоянии, поскольку так в «Современнике» ещё не играли. Дипломным спектаклем был «Снег. Недалеко от тюрьмы» в Театре Ермоловой с ещё никому тогда не известными Еленой Яковлевой и Александром Балуевым. Это были их первые главные роли: сбежавший из зоны заключённый по кличке Ангел спасал беременную лимитчицу, которую весь спектакль насиловали менты. Какую репутацию можно было заработать после такого спектакля? Потом меня стали называть эпатажным режиссёром.

После «Игры в жмурики»?

– Пожалуй, да. Спектакль, в котором играли замечательные ленкомовские актёры Андрей Соколов и Сергей Чонишвили, шёл более десяти лет. Этим спектаклем мы попрощались с советской эпохой. Мне всегда было важно говорить со зрителем о том, о чём говорить в нашем обществе было не принято. Затем за мной закрепилось определение «провокационный». «Ночь лесбиянок» рассказывала о судьбе Стриндберга, чью жену увела из семьи актриса. Роль выдающегося драматурга играл очень серьёзный актёр Георгий Тараторкин. Жесточайшая личная трагедия сделала прозу Стриндберга такой кровавой. Я первым поставил в Театре им. Моссовета «Собачий вальс» Леонида Андреева, где поднималась проблема суицида.

У нас до сих пор избегают серьёзно обсуждать эти темы.

– Не каждый отважится на такой разговор, особенно если речь идёт о его собственной судьбе. Пятнадцать лет шёл «Псих» с Сергеем Безруковым – о советской психушке, а она у нас самая страшная в мире. Чуть меньше – «Признания авантюриста Феликса Круля».

У ваших спектаклей долгая сценическая жизнь.

– Потому что они о вечных проблемах, с которыми сталкивается в жизни подавляющее большинство людей, пусть они не рискуют признаться в этом даже самим себе. «Мой бедный Марат» в Моссовете идёт 16-й год. Ставили его к 50-летию Победы. Думали, сыграем несколько раз для ветеранов и снимем. А публика до сих пор смотрит эту историю. Потому что она не о «распущенности», а о прекрасной любви втроём. Поодиночке, и даже вдвоём, герои не выжили бы в блокаду. Это был их путь к спасению, но в мирной жизни он не сработал, отсюда и все проблемы, которые обрушились на их головы.

Был период, когда вас называли режиссёром модным. Но мода – штука преходящая. Обидно не было?

– Мне совершенно безразлично, какие ярлычки на меня навешивают. К модным меня причислили, когда я начал работать с выдающимися нашими актёрами. Георгию Жжёнову я сделал его последний в жизни спектакль «Он пришёл» по пьесе Пристли. Для Юрия Яковлева – «Весёлые парни», спектакль об угасании гения. На Козакова был поставлен «Венецианский купец», и я считаю это лучшей его ролью. С Гурченко мы сделали три проекта – «Поле битвы после победы принадлежит мародёрам», мюзикл «Бюро счастья» и такой анекдот на тему «Ревизора» – «Случайное счастье милиционера Пешкина». Мне смешно, когда говорят, что в СССР не было института «звёзд». Был! И эти выдающиеся актёры, обделённые материально как никакие другие, больше всего достойны спектаклей, поставленных именно на них.

Теперь, говорят, у вас начался период «классический»: вы поставили «Любовный круг» Моэма для Элины Быстрицкой.

– Элина Авраамовна потрясающая характерная актриса, а в комедиях почти никогда не играла. Мне было интересно представить её зрителю в совершенно необычном качестве. Для Людмилы Касаткиной в Театре армии я сделал «Школу любви» по роману Хиггинса «Гарольд и Мод».

80-летняя графиня влюбляется в 18-летнего юношу – это ли не эпатаж?!

– Но это же не физическая любовь, а духовная близость: она спасает его от суицида, научив любить жизнь! А совсем недавно я поставил в Театре сатиры «Идеальное убийство» для Ольги Аросевой.

В программке этого спектакля не указан драматург, но пьеса Робера Тома на слуху у многих благодаря фильму Аллы Суриковой. Вы умыкнули чужую пьесу?

– Ничего подобного! Я очень люблю фильм Аллы Ильиничны. Но пьеса эта – не Тома. Он её позаимствовал у подзабытого ныне английского драматурга Паплуэлла. Такая вечная история в духе «Пиноккио» и «Золотого ключика». Когда Сурикова снимала свою картину, она об этом не знала. Потому и действие у неё происходит во Франции, а мы вернули его на «историческую родину» – в Англию. У Ольги Александровны получился в этом спектакле прекрасный дуэт с Ильёй Олейниковым, который является её учеником.

Как это?

– Она один раз выпустила маленький курс в эстрадно-цирковом училище, где оказались Хазанов и Олейников. Долгим у нас получился ответ на вопрос об эволюции режиссёра. Это естественный процесс, но критикам интереснее куда-то записать, втиснуть в классификацию, приклеить ярлычок. Чтобы лежал на одной полочке. А я не люблю одной полочки. Зато очень люблю зигзаги.

И провокации!

– И провокации. Как «Хомо эректус» Полякова. До меня два режиссёра начинали репетировать и бросали, не понимая, как это можно поставить. А там есть очень точный заголовок: «Свинг по-русски». А русский свинг всегда вырождается не в буквальный физический стриптиз, а в стриптиз душевный. Сейчас Театру сатиры очень трудно оправдывать своё название: нет сатирических пьес. Эта пьеса без положительных героев достойна именно такого театра. Спектакль даже хотели закрыть. Это сейчас-то, когда можно всё! Вот вам пример травмы узнавания, когда правда глаза колет.

Сейчас нет не только сатирических пьес, новой драматургии обычный человек неинтересен, ей маргиналов подавай!

– Я бы даже не стал называть это драматургией. Это поток сознания, в лучшем случае разделённый на реплики. В худшем нет и того. Я этого в театре не люблю.

А чего ещё вы не любите в театре?

– Чистых жанров. Потому что самое интересное возникает как раз в пограничных областях. Там есть простор для неожиданных режиссёрских ходов, заманчивая для актёра возможность играть контрапунктом.

Нынешнюю ситуацию в театре большинство ваших коллег считают трагической, а наш разговор пока весьма оптимистичен.

– А я по жизни трагический оптимист. Настоящего искусства всегда было мало. При огромном количестве театров художественных лидеров можно было пересчитать по пальцам. А сейчас в театр хлынули дилетанты. Когда ставят актёры, это ещё можно понять, но начали ставить критики, интенданты, а в одном провинциальном театре ситуация анекдотическая – за режиссуру взялся буфетчик. У него бутерброды плохо расходились. Поставил пошлейший водевиль, но гастрономическую задачу выполнил.

При этом две трети театров в стране стоят без режиссёров.

– Когда режиссуру начинают девальвировать экономически, становится страшно. Разрыв между мэтрами и молодняком всё разительнее, а директора не хотят рисковать и молодому режиссёру не прорваться. Но главное – стали забывать, что профессия режиссёра – такое же гениальное открытие XX века, как космос или кибернетика. Развести пьесу могут многие, сотворить магию – единицы. Те, кто это умеет, всё чаще уезжают работать за границу. Так что в режиссуре мы имеем такую же утечку мозгов, как и в науке.

Ну и в чём оптимизм-то?

– Зритель стал умный. Он идёт уже не только на артиста, но и на режиссёра: если уж тратить деньги, то на что-то стоящее. И если он к тебе пришёл, значит, ты чего-то стоишь.

30 лет быть интересным зрителю: в чём секрет?

– Режиссёрское чутьё и… вахтанговская школа. Обожаю, чтобы помимо острых болевых точек была яркая форма. Без этого не удержишь внимание зрителя. Меня часто упрекают в том, что я держу публику формой. А как играть Камю, Ануя, Олби, Томаса Манна? Как заставить слушать эти сложные тексты, если они не упакованы в яркую форму? Без этого театр проиграет зрителя кино, телевидению и всяческим шоу.

Чему намерены посвятить следующие 30 лет?

– Хотел бы продолжить свои поиски в Шекспире, в Чехове (в юбилейный год не хотелось быть в хоре). Хотелось бы обрести свою площадку. Но озвучивать конкретные планы не буду. Из предосторожности. Мои постановки очень часто копировали. Когда это происходило в провинции, я, зная положение таких театров, никогда не судился, не доказывал своих прав. Когда я узнал, что уже и в Москве можно увести спектакль, я был потрясён. Меняют сценографию, чтобы не судиться с художником. А с режиссёром судиться невозможно – он не обладает авторскими правами на свой спектакль. Доказать что-то крайне сложно: даже видеоверсии спектаклей сравнивать нелегко, чтобы доказать факт плагиата. Но актёры существуют в моих мизансценах и даже с дописанными мною репризами. Поэтому я боюсь называть то, что хотелось бы поставить, – уведут с языка. Даже те, что уже в репетиции, не называю, чтобы не возникло «параллельного» спектакля. А могут и раньше выстрелить. Прежде право первой постановки соблюдалось очень строго, а теперь беспредел полнейший. Если уж мы так стремимся в ВТО, то нужно научиться соблюдать неукоснительно все конвенции. И первое, где мы должны навести порядок, – это сфера интеллектуальной собственности. Наказание должно быть максимально жёстким, потому как до сих пор в России всё – халява…

Буря вокруг театрального законодательства вас затронула?

– Я опасаюсь, что благодаря этим законам может поднять голову цензура. А в остальном… Хотелось бы, конечно, чтобы съёжилась театральная коррупция, но… Что касается автономии, то при любом раскладе сильный сможет отвечать за всё сам, слабый предпочтёт не рисковать. Мне нравится подход хиппи: на этой поляне должны расти разные цветы – и роскошная роза, и скромная незабудка, и даже сурепка какая-нибудь. Но это не отменяет ни существования репертуарного театра, ни государственной поддержки искусства. И если государственный театр стоит пустой, надо менять команду. Когда я три года был главным режиссёром на Бронной, билеты спрашивали от метро. Когда закончился контракт, я ушёл с чистой совестью. Все обязательства перед труппой я выполнил, все названия были поставлены: «Нижинский, сумасшедший божий клоун», «Портрет Дориана Грея», «Метеор» Дюрренматта, «Калигула» Камю и «Анна Каренина». И что наступило после эпохи Житинкина: на сцене актёров зачастую больше, чем в зале. Вот вам влияние рынка.

Конкуренция – жестокая вещь. Театр непременно должен быть успешным?

– А каким ещё он должен быть? Он же родился на площади, и вокруг него должна стоять толпа. Оправдание пустых залов каким-то адски изматывающим экспериментом – это полный блеф. Тогда, как говорит Марк Анатольевич Захаров, спектакли можно играть и в лифте. Есть театры, которые поддерживаются незаслуженно. Не секрет, что гостеатры с некоторым пренебрежением относятся к частным проектам: мол, они ставят только коммерческие пьесы, хотя это не так, бывает по-разному. Но сами нередко делают то же самое: занимаются абсолютной антрепризой, переманивают артистов, выплачивают приглашённым звёздам гонорары в конвертах. Всё достаточно непрозрачно. И для меня тут критерий один: если есть художественный лидер – публика заполнит любой зал. Как мучили Эфроса, но его публика шла за ним туда, куда шёл он. Все его знаменитые спектакли – аншлаги. Все спектакли Товстоногова – аншлаги, молодого Ефремова – тоже. Сейчас Додин, Захаров, Любимов.

Вы говорите о дефиците художественных лидеров, но мало того, что стать лидером не каждому дано, так ещё и под прессом директора, который лидером считает себя, надо суметь отстоять свою позицию. Где выход?

– Нужно, чтобы контракт у режиссёра был не с директором, а с городом. Как и у директора. Чтобы оба несли равную ответственность. Или сочетать худрука и директора в одном лице, как Табаков. Хотя это случай почти уникальный. Не зря он в «Современнике» был самым молодым директором театра.

Но мэр или губернатор может не быть любителем театра. А в его администрации люди вообще далеки от искусства. Не поменяем ли мы одного самодура на другого?

– Да, если мэр любит футбол, он будет строить стадионы, а не театры. Надо на государственном уровне регламентировать жёсткое требование финансировать театр с соответствующими карательными санкциями. Театр, особенно на периферии, остаётся чуть ли не единственным островком культуры.

Культуры? А нецензурщина в театре – это тоже культура?

– Терпеть не могу ненормативной лексики в академическом театре, даже если это обусловлено пьесой. Я эту тему закрыл ещё в 93-м году спектаклем «Игра в жмурики». Это субкультура для закрытого экспериментального пространства. Не более того. Но драматурги недаром же пичкают свои пьесы этой лексикой! Секрет в том, что когда эпатировать сюжетом, хорошо сделанной пьесой нельзя, они бьют зрителя энергетикой, заложенной в эти слова. Они ведь не просто так в языке появились. Во времена татаро-монгольского нашествия они обозначали вещи, связанные с кровью и насилием, потому и стали бранными. Использовать это в театре на тысячных залах категорически нельзя. В подвальчике – для своих, где дикий натурализм и всё подлинное, от костюма до еды, и главное, если есть гуманистический посыл. А не ради шокового эффекта.

Но шок – это тоже своего рода провокация.

– Да, театр без провокации невозможен, но я никогда не переписывал текст, не переносил место действия, чем сегодня грешат молодые режиссёры. Сядь и напиши свою пьесу. Но уродовать текст классика, чтобы протащить свою не очень глубокую философию или посмеяться над умами, кои не тебе чета?! Для меня важно, насколько режиссёр точен и строен в своём концепте, но при этом не разрушен примат драматурга. Когда в Чехова вставляют мат (я и такое видел) – это дикость. Сейчас телевизор набит шоком и натурализмом. Давайте в театре обойдёмся без этого. Уже были и абсурдизм, и чернуха, и натурализм. Хватит! Нам этого в жизни хватает. Сейчас наступило время чувственного театра, основанного на тонкой сенсорике, чтобы трогало за сердце, волновало и заставляло сопереживать. Такой театр я считаю современным.

Беседу вела Виктория ПЕШКОВА

Код для вставки в блог или livejournal.com:
 РИА «Новости»

Андрей Житинкин: «Вокруг театра должна стоять толпа»

– Первые шаги на профессиональном поприще принесли вам славу режиссёра скандального. Сегодня – вписывают чуть ли не в классики.

КОД ССЫЛКИ:

Статья опубликована :

№47-48 (6302) (2010-11-24)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
5,0
Проголосовало: 2 чел.
12345
Комментарии:

Виктория ПЕШКОВА

 

 

 

 

 


Выпуски:
(за этот год)