(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Путешествие во времени

Вкус французского-2

ОДНАЖДЫ С АЛИСОЙ ДАНШОХ

Вернуться в Париж

Однажды на большой перемене, когда всё школьное население приступом берёт буфет, я, осчастливленная стаканом горячего чая и булочкой, пробиралась сквозь толпу страждущих к заветному столику с табличкой «Для преподавателей». Вдруг ко мне подходит секретарь партбюро и спрашивает: «Хочешь поехать в Париж?» Я хотела, и ещё как. А кто не хотел в глубоких соцвременах побывать в Париже? Я хотела так сильно, что даже не сразу почувствовала, как жидкость бурого цвета жгуче льётся из стакана на мою правую ногу. Почти сразу я поняла, как мне повезло. Во-первых, потому что так считала партийная дама, а во-вторых, моя кандидатура единственная отвечала всем требованиям райкомовской разнарядки: комсомолка с обязательным знанием французского языка, морально устойчивая, скромная в быту, с большой общественной нагрузкой. Поездка в Париж была не просто увеселительным ознакомлением со всемирно известными достопримечательностями, это был трёхнедельный научный туризм ценою в мою трёхмесячную зарплату с ежедневным посещением занятий в «Обществе распространения французского языка» – Alliance française. За пять месяцев до отъезда началось оформление: справка из поликлиники о состоянии здоровья уверяла, что у меня нет ни психических, ни венерических заболеваний; 5-е отделение милиции гор. Москвы уведомляло всех, кому это было важно, что я не состою ни на каком учёте, а ЖЭК подтверждал наличие жилплощади по указанному в паспорте адресу. Место работы так же приняло горячее участие в процессе оформления. Его комсомольско-партийный актив задал мне важные вопросы, ещё раз внимательно на меня посмотрел и, доверив честь представлять Родину за рубежом, выдал соответствующую характеристику с печатью. Затем настала очередь райкома убедиться в правильности выбора нижестоящей организации, что он и сделал, вызвав меня на свою выездную комиссию. На сей раз мне предстояло пройти сквозь строй взглядов и вопросов истинных партийцев на пенсии, жаждущих активных действий. На всякий случай я надела юбку подлиннее, «забыла» подкраситься и, подкованная недельными передовицами центральных газет, явилась на допрос комсомолки старшими товарищами. Всё обошлось. Суровые пенсионеры отнеслись ко мне благосклонно, узнав, что в качестве слушателя университета марксизма-ленинизма я делюсь политинформацией с коллективом универмага «Москва», позади которого располагалось место моей трудовой деятельности.

В мае начались персональные собеседования с непосредственными организаторами поездки, за которыми последовали лекции ранее побывавших в Париже руководителей молодёжных делегаций. Нас, прошедших строгий отбор, оказалось 32 вместо запланированных тридцати, поэтому в последний момент двоим сказали: «Извините, может быть, в следующий раз…» Очень жалко было девушку, с ней случилась истерика, а мы – 30 счастливчиков – получили следующие напутственные рекомендации: в связи с возможными провокациями по городу передвигаться только тройками – а лучше пятёрками; в магазин Tati – самый дешёвый в Париже, где отоваривается малоимущее небелое население, не заходить – негоже это советскому человеку; мода пошла на Западе не носить лифчики, сами понимаете, наши девушки не такие, пожалуйста, оставайтесь в бюстгальтерах; и дали ещё много другой очень полезной и нужной информации.

Парижское кафе. 80-е годы XX столетия;  ИТАР-ТАССВсе месяцы, предшествующие поездке, разыгравшееся воображение не давало покоя, лишало сна, рисовало невероятные сцены парижской жизни, сулило нечто, дразнило, пугало. Особенно запомнился сон, когда все самые знаменитые памятники Парижа оказались на одной очень-очень длинной улице. И вот настал день отъезда. В единственно приличный семейный чемодан уложены лучшие летние наряды, бутылка «Столичной», матрёшки, шоколадный «Праздничный набор» фабрики «Красный Октябрь», а также добытые по великому блату баночка чёрной икры и батон сырокопчёной колбасы с крупным жиром. Как позднее оказалось, весьма полезные и нужные предметы в моей первой зарубежной поездке – и непростой, а сразу в капстрану, и в тот самый Париж, который «увидеть и умереть», в который я была давно заочно влюблена. Я страшно волновалась, как пройдёт первое свидание с возлюбленным. Волновалась не напрасно, потому что началось оно с полного разочарования.

Жарким душным днём через porte d`Italie мы въехали в Париж. За окном автобуса нас равнодушно встречал шестиэтажный серый город. С трудом мы пробирались по узким улочкам, заставленным личным транспортом местных жителей. На одной из них с именем rue Monge нас выгрузили перед отелем с двумя звёздочками, ставшим на три недели нашим парижским домом. На тридцать человек пришлось два номера с душем, один из них, естественно, достался руководителю делегации, а второй – единственной среди нас супружеской паре, с которой я подружилась и которая иногда пускала помыться. Хорошо ещё, что в номере был умывальник, совмещённый с сортиром и биде, его мы с моей соседкой использовали не только для омовения отдельных интимных частей тела, но и для мытья головы, потому что в игрушечной раковине сей ценный предмет не умещался. Номер на третьем этаже без лифта я делила с очаровательной, умной, интеллигентной студенткой четвёртого курса МГИМО. Кроме жилого пространства у нас ещё была одна кровать на двоих, к счастью, достаточно большая, потому что от дополнительной раскладушки, проведя по очереди на ней две ночи, нам пришлось отказаться из-за экстремального неудобства, очевидно, она предназначалась для дополнительного малолетнего ребёнка. Впрочем, в такой же ситуации оказались и другие члены группы, что вызвало массу самых разных замечаний и шуток.

После более чем столовского обеда, но по-французски, т.е. с маленькой бутылочкой вина на каждого, мы разбились на пятёрки и ринулись на абордаж достопримечательностей. Наша группа на всех парах помчалась к собору Парижской Богоматери. Стоя на левом берегу напротив знаменитого Нотр-Дама, я с недоумением рассматривала узкую мутную речку Сену, огибающую в этом месте остров Ситэ, невысокое грязно-серое сооружение с малюсенькими химерами (они, кстати, появились лишь в XIX в.). Как, это и есть величайший памятник архитектуры, о котором столько сказано и написано? А где обещанная пылающая, высокая готика? Захватывающая дух высота? Меня обманули. Я ждала чего-то совсем другого. Дальше – хуже. Куда делись элегантные, умеющие себя подать парижанки? Те, что проходили мимо – озабоченные, тощие, низкорослые, странно одетые, с торчащими из сумок палками-багетами белого хлеба, – никак не тянули на неотразимых обольстительниц. Каменно-серое однообразие домов и улиц барона Османа, обдающее летним зноем, погружало в безнадёжную тоску, а в ещё большее уныние – загаженные домашними любимцами тротуары, про которые сами местные говорят: «Если будешь идти и смотреть в небо, то обязательно попадёшь в экскременты, а если будешь идти и смотреть под ноги, то, кроме экскрементов, ничего не увидишь». Знаменитые Большие бульвары, такие нарядные на полотнах импрессионистов в залах Пушкинского музея, воспетые солнечным Ив Монтаном: J’aime flaner sur les Grands Boulevards, il y a tant de choses à voir, вызвали недоумение, что же он такого необыкновенного там углядел, кроме снующих и озабоченных людей? Place de la Concorde не показалась одной из самых больших площадей Европы. Может быть, надо было вместо Египетской колонны оставить гильотину со списком обезглавленных здесь? Уменьшенная копия статуи Свободы где-то посередь Сены выглядела нелепой и безвкусной. Воспетый Аполлинером мост Мирабо (Sous le pont Mirabeau coule la Seine et nos amours) гляделся унылым. После пышных военных парадов на Красной площади местная демонстрация мощи 14 июля выглядела уж слишком скромной с десятью истребителями, полком конных гвардейцев и президентом на крошечном бронетранспортёре. Люди в тридцатиградусную жару в местах скопления плохо пахли, несмотря на обилие косметических средств в магазинах. А я в первые дни визита болела, отравленная разочарованием, обманутая реальностью, не совпавшей с ожиданиями. Как хороши на фотографиях и репродукциях именитые обитательницы Лувра – Венера Милосская, Ника Самофракийская, леонардовская Джоконда, и какими неброскими смотрелись они в сутолоке музейных залов. А как жалко было расставаться с 20 франками (две водолазки в том самом Tati) на цветы к Стене коммунаров на кладбище Пер-Лашез и в мемориальную квартиру Владимира Ильича на улице Мари Роз. Тяжёлое душевное состояние длилось около недели и вдруг закончилось. Во-первых, мне очень понравились занятия в Альянс Франсез, лекции с уважительным названием Civilisation française о моде, кино, литературе, политике, практические занятия по языку и методике его преподавания. Возможно, перенастройка организма началась с комплимента: «Мадам, у вас чудесное «а» заднего ряда». Ещё бы! «А» заднее – тема моего диплома, и я точно знала, как надо его произносить. Этот звук – лакмусовая бумажка, его употребление или игнорирование указывает на степень образованности вашего собеседника. А может быть, всё изменилось из-за каждодневного утреннего маршрута rue Monge – rue de Fleurs. После лёгкого континентального завтрака круассаном, йогуртом и чашкой кофе мне часто удавалось из-за лености «согруппников» в одиночку отправляться в получасовой путь к источнику знаний в Alliance Française. Кружа по улочкам Латинского квартала, я норовила пробежаться по rue Moufftard, одной из самых старых улиц города с живописными фасадами лавочек, за которыми прячутся внутренние дворики и пассажи, приоткрывающие истинное доосмановское лицо Парижа. La Mouff, так сокращённо её зовут французы, соблазняла меня витринами многочисленных магазинчиков и множеством крошечных ресторанчиков, к счастью, ещё не открытых в это время суток, и приводила на площадь Контрескарп (place de la Contrescarpe), где Рабле с друзьями обсуждал за бокалом вина тонкости французского языка, несколько веков спустя Хемингуэй проводил время за чашкой кофе, обдумывая «Праздник, который всегда с тобой», и где простые французы, не читавшие «Гаргантюа и Пантагрюэля», игнорирующие американца Эрнеста, с огромным удовольствием пляшут всю ночь накануне дня Национальной независимости 14 июля. Подарив миру лозунг «Свобода, равенство и братство», а также гимн, зовущий более двухсот лет на баррикады, Великая французская буржуазная революция 1789 года прошлась мечом, огнём и гильотиной по живым людям и культурным ценностям (например, в течение нескольких лет каждый день в Версале проводился аукцион по продаже внутренностей дворца ненавистных королей, включая окна, двери, обои, панели и т.д. Хорошо ещё, не сожгли. Так что сегодняшний Версаль – бледная тень прошлого) и предопределила будущее нации, заразив кровь вирусом неповиновения. Чуть что – забастовочка, стачечка, баррикадочка, а то и la Revolution, скажем, революция 1968 года. Вот и в этом году из-за пенсионной реформы профсоюзы решили посоревноваться, чьи члены дольше не выйдут на рабочие места. Складывается впечатление, что не любят французы работать, прикрываясь Свободой и Равенством. Кстати, эти два слова отлично объясняют неубранность Парижа (несмотря на все усилия Жака Ширака в его бытность мэром, когда появилась огромная армия зелёных человечков с зелёными же уборочными причиндалами). Люди настолько внутренне свободны, что немедленно избавляются от мешающих их liberté предметов путём их бросания где попало, не обращая внимания на les poubelles – урны, названные так в честь префекта Департамента Сены Eugene Poubelle, который буквально навязал жителям эти ёмкости для мусора в 1884 году.

Однако позвольте вернуться к моему утреннему маршруту, изменившему мои взаимоотношения с Парижем. Оставив справа холм Святой Женевьевы – покровительницы города с Пантеоном и прахом тех, кто составляет гордость и славу Франции, по rue Soufflot я выходила к Люксембургскому саду, может быть, самому красивому в Париже. Осенью там утомлённые возрастом платаны – ровесники наполеоновских триумфов – скидывают листья на белый мрамор плеч обнажённых скульптур. По аллеям парка в разные времена прогуливались Бодлер, Верлен, Сартр с де Бовуар, толпы принарядившихся воскресных горожан с детками, а однажды и я. Студенты близрасположенной Сорбонны на здешних лавочках прогуливали занятия, готовясь к неминуемым экзаменам или чередуя поцелуи с дешёвыми бутербродами.

Мария Медичи, вдова Генриха IV (который изменил гугенотам с католиками, оправдав себя летучей фразой «Париж стоит мессы» и пообещавший курицу в воскресном супе каждого крестьянина), после смерти мужа покинула Лувр и поселилась в Люксембургском дворце, построенном по мотивам palazzo Питти в родной Флоренции, поставившей французскому двору аж две королевы. Позже дворец приглянулся Сенату, где он и заседает, а о всемогущем семействе Медичи и его представительницах в Париже напоминает замечательный фонтан с золотыми рыбками, обсаженный деревьями, в тени которых так классно отдыхать в жаркий летний день.

Ранним утром сад лениво просыпался и прихорашивался, доверив уборку дорожек, аллей и газонов людям в спецодежде с мётлами и граблями. Мне не хватало времени пробежаться по дальним территориям, чтобы восхититься сотнями яблонь и груш, чьи плоды тщательно упаковываются в сеточки, дабы избежать повреждений и посягательств. Впрочем, их охраняют многочисленные скамейки и бюсты выдающихся парижан, поставленные на пожертвования частных лиц.

И вот наконец rue de Fleurs (улица Цветов) с маловыразительным зданием Общества распространения французского языка. Всегда чем-то недовольные, французы успели до нашего приезда расписать часть стен: «Брежнев вон из Франции». Мы были потрясены. У нас тогда всё больше на заборах писали – и совсем другое, более нейтральное, связанное с частями тела. Впрочем, с другими проявлениями недружелюбия и антисоветизма мы не сталкивались. Почти все из нас как-то могли объясниться по-французски, что умиляло местных жителей. Я пользовалась любой возможностью общения с носителями языка: в магазинах с продавцами и случайными посетителями, на улицах с прохожими и ажанами при выяснении, как пройти к нужному объекту. Один раз по программе пребывания нас распределили по домам, вернее, по квартирам членов Общества дружбы Франции–СССР, где поили чаем и развлекали разговорами. Милая пожилая семейная пара с гордостью нам поведала, что их крошечная (по-нашему двухкомнатная хрущёвская малометражка) квартирка – результат сбережений всей их жизни. Мы, конечно, вежливо восхитились, но тут же отметили превосходство социализма над капитализмом. У нас, мол, народ, а особенно рабочий класс, получает жилплощадь бесплатно, и квартплата – сущие копейки, и за медицину и образование мы тоже не платим. Хозяева приуныли и предложили пропустить стаканчик красненького. Мы пропустили и на прощание одарили их многочисленными матрёшками (не везти же их обратно) и ещё не съеденными шоколадками.

Но самым ценным источником общения и информации был наш лектор – молодой человек, окончивший факультет социологии в Сорбонне. Он-то и раскрыл мне тайну местопребывания «истинных» (как я их себе представляла) парижанок. Самые модные и красивые работают в офисах секретаршами или продавщицами в дорогих бутиках. Чтобы их увидеть, надо в конце рабочего дня постоять у входа в какое-нибудь министерство или зайти в магазин «Диор» или «Шанель», к примеру. Элегантные дамы среднего возраста и выше встречаются вечером в дорогих ресторанах и опере, а днём разъезжают в роскошных авто с персональными водителями. В общем, не удалось мне в тот первый визит лицезреть les femmes chics, на ресторан и оперу денег не имелось, в бутики было боязно даже заглядывать, а тратить время у офисов – глупо и жалко. Молодой социолог поведал также, что времена универсальной моды, когда все одевались примерно одинаково, канули в прошлое. Нынче главное – стиль, строгий, спортивный ли, романтически-рюшечный ли, но твой собственный, подчёркивающий твою individualite, так сказать. В поисках доступной нашему скромному кошельку индивидуальности мы, нарушив инструкции, отправились в Tati. От дешёвого изобилия разбегались глаза и мысли: кому и что купить, чтобы не было мучительно больно за бесцельно истраченные средства. И тут я с ужасом поняла, что не знаю и не умею правильно покупать вещи, мне лишь предстоит постигнуть науку шопинга. Отправляясь на вещевую охоту, надо точно знать, чего ты хочешь, и, стиснув зубы и кошелёк, искать, искать, пока не найдёшь. В общем, все мои небольшие франки ушли на petits cadeaux (подарочки). И это было правильно, потому что родственники и друзья высоко оценили моё к ним внимание. Себе я позволила три раза сходить в кино, съесть неведомый тогда советскому человеку нектарин и выпить с однополчанами чашку кофе на бульваре Сен-Мишель. Сидя в кафешке, мы предавались чисто парижскому занятию, то есть лениво разглядывали прохожих и перемывали им косточки.

Несмотря на ограниченные контакты с местным капиталистическим миром, мы всё же подверглись его тлетворному влиянию, в наших жестах и взглядах появилось нечто, liberte’ какая-то с примесью непринуждённости. Отзанимавшись на rue de Fleurs, мы часами бесцельно бродили по городу. На пешеходных переходах мы уже не пугались остановившихся машин и вежливых водителей, жестом приглашающих перейти на другую сторону улицы. Нам казалось, что машины просто столбенеют при виде наc, таких замечательных, открытых новому миру, симпатичных туристов с научным уклоном. Мы продолжали ходить боевым отделением, не потому, что так требовали инструкции, а потому, что нам было весело и хорошо вместе, а главное – мы были ещё так молоды, и нас обуревала жажда жизни. По вечерам, собравшись у кого-нибудь в номере, мы пили привезённую водку, закусывали привезённой чёрной икрой (через несколько лет водка, икра, фотоаппараты и бинокли станут отличным денежным подспорьем российским туристам) и говорили, говорили о смысле жизни до утра, не боясь разбудить уснувший за окном Париж. А он, как знаменитый Вальмонт – опытный, безжалостный и коварный волокита из «Опасных связей», хитроумно завлекал нас в свои сети, снисходительно ухмыляясь: «Я и не таких соблазнял, и не такие присягали мне на верность и любовь».

И вот постепенно, незаметно и вдруг серое шестиэтажное однообразие превратилось в элегантный городской ансамбль, одетый в серо-жемчужные цвета с драгоценными застёжками, пряжками чёрных узорчатых балконов. Сложное с первого взгляда метро оказалось самым удобным в мире. Парижская подземка позволяет в кратчайшие сроки пробраться в любую точку города. У парижан нет дорогущих станций-памятников, но они берегут металлические кружева нескольких входов в стиле art nouveau архитектора Гимара. Модерн удачно вписался в город барона Османа, украсив его Большим и Малым дворцами – павильонами, построенными к выставке 1900 года, вокзалом Орсэ, домом на авеню Рапп. Теперь солнце превращало мутную Сену в зеленовато-бронзовую водную артерию, по которой с видимым удовольствием ползали многочисленные мушки-кораблики (bateaux-mouches), переполненные туристами. Сухопутные гости столицы в это время неторопливо прогуливались по нешироким набережным, восхищаясь дворцами и частными особняками, застревая у лотков знаменитых букинистов (слово «букинист» произошло от французского «бук» – козёл, именно из кожи этого животного делали дешёвые книжные переплёты), разглядывали современную скульптуру Музея под открытым небом, целующиеся парочки на стрелке Вер-галан; случайно, не ведая, что творят, забредали на пляж поклонников однополой любви, швыряли монетки с самого старого парижского моста с названием Новый (le pont Noeuf), а стоя на мосту Александра III, оценивали свои силы: а не слабо как Джеймсу Бонду Рождера Мура спрыгнуть отсюда на проплывающий внизу кораблик?

В этом же фильме до эпизода с мостом ужин Бонда в ресторане на верхотуре Эйфелевой башни прерывается злодейским убийством французского агента, готового между двумя устрицами сообщить наиважнейшую информацию. Бравый 007 бросается в погоню за чернокожей убийцей по многочисленным конструкциям символа Парижа. Ему некогда было любоваться видом города с птичьего полёта, а мне и без преследования было страшно стоять на высоте почти трёхсот метров. Удовольствия никакого, ветер дует, народ толчётся, а внизу до самого горизонта расстилается мелкомасштабный макет Парижа с движущимися транспортными муравьями. Совсем другое дело – смотровая площадка у базилики Сакре-Кёр на Монмартре. Пробравшись сквозь нерастворяющуюся толпу уличных торговцев, местных бездельников, карманников и туристов, вы замираете у ограждения, оставшись один на один с городом-игрушкой. Протяни руку – и дотронешься до купола Инвалидов, а захочешь, можешь виртуальным ударом ноги снести уродливую башню на Монпарнасе. Какие забавные крыши с гроздьями замысловатых каминных труб, как симпатичны открытые террасы пентхаусов, шпили готических соборов и церквей. Оглянувшись назад, упираешься взглядом в громадину когда-то белоснежного храма a la byzantique. Многие французы начала ХХ века его невзлюбили, прозвали «взбитыми сливками» и ворчали: мол, на наши же деньги холм изуродовали. А мне он нравится, нарядный такой, видно отовсюду и издалека. Он первый приветствует тебя, когда подъезжаешь к Парижу с севера. Как и Эйфелева башня Sacre Cоeur – символ города. Магнитик или картинку с изображением храма можно купить тут же, не сходя с места, или чуть дальше в неисчислимых сувенирных магазинчиках на уличках, примыкающих к place Tertre, оккупированной сегодня бистро, ресторанами и ремесленными художниками, которые с разной степенью навязчивости предлагают сделать ваш карандашный портрет, вырезать из бумаги ваш профиль или купить картину маслом, акварель, эстамп.

На холм можно подняться разными путями: по длинной буржуазной улице Custine, с бульваров, населённых арабскими торговыми точками, или по очень живописным улочкам-переулочкам, не тронутым бульдозером османизма. Мне больше всего нравится маршрут по rue Lepic, стартующей за Moulin Rouge, которое из дешёвого кабаре для местной публики давно превратилось в туристическую приманку, где длинноногие худые девочки из Восточной Европы сменили плотных невысоких гризеток, уставших от швейного дела и ринувшихся на сцену в полуобнажённом виде задирать ноги и ставших бессмертными благодаря афишам Тулуз-Лотрека.

На rue Lepic я встретила одного из самых красивых мужчин Франции. В тот день я водила сына по живописным закоулкам Монмартра, рассказывая о былых заслугах холма Мучеников. Он и сегодня местами похож на колоритную деревушку, присоединённую к Парижу лишь в 1860 году. Трижды Монмартр брали приступом. Это сделал Генрих Наваррский, русские казаки и англичане. В 1871 году здесь родилась Коммуна, нанёсшая городу серьёзный материально-культурный ущерб и потопленная в крови.

Во второй половине XIX века деревенский холм из-за дешевизны жилья и обилия света облюбовали художники, среди которых были Жирико, Коро, Ренуар, Дега. В начале ХХ века их сменили фовисты, кубисты и прочие футуристы. Именно здесь Пикассо, вдохновившись работами соседа Брака, создал свой кубический манифест «Девушки Авиньона».

Поднимаясь по крутой улице Лепик, я душила ребёнка полезной и важной с моей точки зрения информацией, как вдруг моё внимание привлёк человек в чёрном, сидящий на каменном столбике у края тротуара. Я не могла оторвать взгляда от его стройной фигуры, удивительно красивого, спокойного, мужественного лица, обрамлённого густой копной вьющихся седых волос. Я его узнала, в нескольких шагах от меня, вот так запросто на камушке сидел самый благородный, самый отважный и, конечно, самый красивый актёр Франции. В волнении я сжала руку сына: «Это Жан Маре». «Фантомас!» – заголосил ребёнок на всю округу. Борясь с эмоциями, я вежливо поздоровалась с живой легендой французского кино, получив в ответ по-прежнему белозубую улыбку и слова: «Bonjour Madame». Подъехавшее такси спасло Жана Маре от душещипательного дифирамба, готового сорваться с моих губ. Через два года актёр ушёл из жизни, завещав всё своё немаленькое состояние созданной им театральной школе.

Другая знаменательная встреча с прекрасным произошла на левом берегу в районе Сен-Жермен-де-Пре, по которому бродят бессмертные души французских интеллектуалов и тени литературных героев, охраняемые Д’Артаньяном и тремя мушкетёрами. Итак, тёплым июньским вечером, вынырнув из метро, я радостно торопилась в гости, пробегая мимо бесконечных витрин антикварных бутиков и художественных галерей, которыми так гордится этот район.

Вчера ещё была работа, московская суета, борьба с бытом, а сегодня – несколько дней парижского безделья, встречи с друзьями, театр, кино, может быть, и заходы в магазинчики. В общем, я пребывала в самом радужном состоянии, пока не свернула на нужную мне rue Verneuil. Настроение тут же испортилось. Грязного вида клошар с длинными патлами жидких немытых волос, с распухшим от пьянства носом, громко харкая, оплёвывал тротуар. Таких мерзких алкоголиков даже на Родине надо ещё поискать, а тут на тебе – в престижном квартале на берегу Сены в двух шагах от светоча знаний университета Сорбонны стоит отвратительный бомж и на всё плюёт. Задыхаясь от возмущения, я изобразила презрительный взгляд и приготовила едкое французское замечание, но что-то меня удержало от его озвучивания. Первым «что-то» оказались модные ботинки бродяги, вторым – симпатичная собачонка, явно ему принадлежащая, судя по хозяйскому подзывательному посвистыванию между плевками, и третьим – смутное ощущение, что я где-то уже видела этого человека. Но где? Страшная догадка пронзила меня, не успев стереть с лица выражение высокомерного осуждения. Я не просто знала этого человека, я долгие годы любила его, восхищалась им. Невероятный случай дарил возможность поговорить, признаться в чувствах, но я так растерялась от неожиданного прозрения, что, не замедляя шага, теперь уже полная раскаяния и сожаления пронеслась мимо обаятельнейшего Жана Поля Бельмондо. От друзей я узнала, что актёр живёт в соседнем доме, что он частенько выводит четвероногого дружка на прогулку и сейчас снимается в новом фильме, где играет неудачника с внешностью сильно пьющего клошара. Очевидно, харкать и плеваться от него требовала новая роль в кино, потому что на сцене его Сирано де Бержерак ничего подобного не делал, демонстрировал хорошие манеры и, по словам моего друга Жана де Риго, отдавшего всю жизнь театру, был великолепен, переигрывая по всем статьям синематографического Депардьё в этой же роли. Увы, шедевр Ростана мне увидеть не удалось, но многие интересные постановки благодаря Жану посмотрела. Лет двадцать Жан жил в Канаде и США, организовывал гастроли известных трупп, знал всех в театральном мире, участвовал в разных культурных проектах, предпочтение отдавал опере, потому и придумал surtitrage – бегущую строку над сценой. Сегодня её используют все театры мира, а в середине 90-х годов прошлого века, когда Жан меня ей представил, она только начинала победное шествие.

Мы с ней познакомились в Grand Opera, где проходил оперный фестиваль Рихарда Штрауса. Жан снабдил бегущим переводом все спектакли выдающегося немца и пригласил нас с сыном на «Каприччио» – своеобразное действо, на протяжении которого в замке красавицы графини влюблённые в неё поэт и композитор вместе с гостями пытаются речитативно решить, что важнее – слово или музыка. Мы приехали на второе отделение, когда в бесконечный разговор вклиниваются элементы итальянской оперы-буфф, и всё становится повеселее. Однако мой сын придерживался другого мнения. Ему быстро наскучило непонятное действие на сцене, а также текст строки на французском, которого он не знал, знаменитый потолок, расписанный Марком Шагалом, малоразличимый в сумраке зала, нарядный красный бархат и позолота лож, пропахших театральной пылью, и он стал развлекаться доступными ему средствами в рамках своего раннего подросткового периода. Он надувал жевательную резинку и поскрипывал паркетинами. Странно, но нашим соседям и мне его действия не нравились. Они всё чаще с укором оборачивались, а я всё сильнее толкала его ногой и всё громче предостерегающе шипела. Пришлось прибегнуть к крайней мере и выдать 20 франков на мороженое, что вполне его примирило с творчеством Рихарда Штрауса, а мне и окружающим позволило спокойно дослушать арии вперемешку с речитативами.

Вообще с немецкой оперой в Париже мне не очень везло. «Тристана и Изольду» тёзки Штрауса Рихарда Вагнера давали в Опера Бастий в американской постановке под управлением нашего Валерия Гергиева. Нас с мужем пригласили на премьеру, но мы смогли пойти только на генеральный прогон. Средневековая история драматической и куртуазной любви Тристана и Изольды в интерпретации Вагнера превратилась в страшную кровавую и роковую трагедию ночь-любовь-смерть. Американцы прочли всё буквально. Почти в полной темноте (т.е. в ночи) на чёрной сцене (страх) одетые в чёрное (рок) действующие лица как-то двигались, а заодно и пели. Исполнительница заглавной партии занемогла, и её подменила высокая стройная певица, прикованная к пюпитру под направленным на неё лучом прожектора, чтобы лучше видеть малознакомые ноты своей партии, а во втором действии она просто исчезла, так как уехала на свой собственный концерт. И ничего, сидящий в зале отряд не заметил потери бойца, ибо всё внимание было приковано к огромным белым экранам над чёрной сценой. Экраны (любовь) жили своей собственной жизнью. На них немолодая усталая обнажённая пара, мужчина справа, женщина слева, наглядно пытались показать страсть героев после ошибочно выпитого любовного зелья. Наверное, по замыслу американского режиссёра, в медленных невыразительных движениях скрывался особый, только ему ведомый смысл, потому что мы, зрители, недоумевали, как опавшие груди Изольды, смахивающие на оладушки, и поникший член Тристана могут символизировать непреодолимую роковую страсть – любовь. Третье действие прошло без нас. Во втором антракте мы высказали восхищение маэстро Гергиеву, пожали руки гордым самоуверенным американцам со словами: «It’s very very interesting» – и чудесно провели время, выпивая и закусывая в brasserie на площади Бастилии, где от тюрьмы, разрушенной революционной толпой 14 июля 1789 года, остался лишь символический белый круг.

Не знаю, как парижская критика отнеслась к американской версии Тристана и Изольды, знаю лишь по собственному опыту, что французов сложно чем-либо удивить. Однако мне это удалось. Изображая гостеприимных хозяев, французы задают вопрос: «Ну как вам у нас в Париже?» Заранее уверенные в восторженном ответе, они тут же спрашивают: «А где вы остановились?», чтобы снисходительно одобрить место вашей дислокации. И тут-то я потрясала неокрепшее галльское воображение, сообщая индифферентным голосом для пущего эффекта: «Да вот, у друзей в Сантэ». Далее следовал искренний взрыв громкого удивления: «В Сантэ?!!» Дело в том, что Сантэ – это самая большая и известная парижская тюрьма с незамысловатым названием «Здоровье». В тюрьму я попала по приглашению своей немецкой приятельницы Андреа, вышедшей замуж за очень положительного и серьёзного уроженца Бретани Филиппа, ставшего в 30 лет директором знаменитого исправительного учреждения. Им полагалась служебная квартира из нескольких комнат, в одну из которых меня и поселили. Мне выдали охранно-пропускной документ. Простой листок бумаги за подписью Филиппа с его личной маленькой круглой печатью удостоверял, что я гостья и мне надо оказывать помощь и внимание, выпуская и впуская в тюрьму. Ежедневно улыбчивые и вежливые сотрудники охраны Сантэ желали мне хорошего дня утром, а вечером, впустив по звонку в проходную и заперев за мной дверь, любезно интересовались, как я провела время и всё ли у меня в порядке, после чего открывалась дверь в первый внутренний тюремный двор, откуда можно было попасть в административные, жилые помещения и ресторан для персонала с приличной едой за сущие гроши. При небольших зарплатах служащие имели бесплатное медицинское обслуживание, общежитие для иногородних, пятинедельный отпуск и другие льготы, делавшие работу в местах заключения более привлекательной. С осуждёнными я встречалась в местном ресторане, где они оправдывали своё содержание в тюрьме, работая официантами, поварами и посудомойками. Одеты они были в одинаковые жёлтые сорочки и коричневые брюки. С тех пор мужчины в рубашках жёлтого цвета ассоциируются мною исключительно с исправительными заведениями, и я с трудом удерживаюсь от желания спросить: «Простите, вы случайно не из Сантэ?»

И тюрьма, и опера, и встречи с актёрами приключились в разное время, в разные годы. И ещё было много-много всего: и эпизодов и историй, и судеб, но им придётся подождать до следующего года Россия – Франция.

А завершая этот год, я возвращаюсь мыслями к первому посещению Парижа. В последнее утро перед отъездом вся группа с большим или меньшим трудом после затянувшейся отвальной вскочила ни свет ни заря и устремилась к Сене бросать монетку, чтобы вернуться. И хотя я верю в эту примету, в то утро моя денежка в речные воды не попала, я проспала. Расстроенная, чуть не плача, по дороге в аэропорт я вглядывалась в оконные глаза серых домов, мелькавшие за автобусными стёклами, шептала слова любви приручившему меня городу, спрашивая его: «Ты позволишь мне встретиться с тобой ещё раз?» И он мне ответил «Да», потому что в какой-то момент во мне возникла твёрдая уверенность – я вернусь сюда и вместе с великим шансонье Шарлем Тренэ спою:

Revoir Paris
Un petit séjour d’un mois
Revoir Paris
Et me retrouver chez moi
Seul sous la pluie
Parmi la foule
des Grands Boulevards
Quelle joie inuïe
D’aller ainsi au hazard…

Вновь увидеть Париж
Провести короткий месяц
Вновь увидеть Париж
и почувствовать себя дома
В одиночестве под дождём
В толпе
Больших Бульваров
Какая неслыханная радость
Вот так бродить наугад…

Статья опубликована :

№52 (6306) (2010-12-22)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
2,7
Проголосовало: 3 чел.
12345
Комментарии:

__________________


Выпуски:
(за этот год)