(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Портфель ЛГ

Каприччио

свободная форма

1816 год. Австрия. Линц. Дворец Ландхаус наполнен духами! Духи обволакивали, как и блеск бриллиантов родовитых дам, утверждали их вечную власть над всем видимым и невидимым. И чем это дамы Линца хуже дам Парижа? Французы и дамы Франции проиграли! Господа, ну согласитесь, что Австрия имела право на реванш, ей хотелось пахнуть лучше, чем поверженная Франция!

В огромной парадной зале у чёрного рояля устроили несколько рядов золочёных кресел: сегодня в Ландхаусе маскерад и заезжая знаменитость, отменный ужин и шампанское без конца.

Все в движении: дамы и их то ли кавалеры, то ли грумы, поди разбери, если многие грумы, бежавшие у стремени их мужей-рыцарей, преуспевать стали и без примерки натягивали порты их родовитых хозяев.

Концерт маэстро Никколо Паганини пришёлся в ту пору, когда мужья некоторых дам отсутствовали по причине дележа послевоенного европейского пирога, что и дало повод к блестящему маскераду.

Дамам было душно (хотя бельё не стесняло, его ещё как бы не совсем изобрели), им было душно от сердечной духоты, мужчинам несвойственной, когда дамы хотят терять головы и находить ларцы с драгоценностями, где маленькая записка в корсаже волнует пылкую грудь, заставляя трепетать её от предвкушения ожидаемого. Лукавство маскерада – это правила игры, где все знают друг друга, и вопроса: «Кто там в малиновом берете?..» – не последует, каждому вхожему сюда, избранному, понятно, что это баронесса Воленштайн гоняет хлыстиком не неизвестного в костюме ослика, а, напротив, всем известного осла и клеврета баронессы, сутягу Лангхоффа.

Загадка была одна – Паганини! Он был рисорджименто1, бунтарём! Этот итальяшка, идёт молва, в своём буйстве музыкальном вызывающе работает смычком, как саблей! Кому он добывает свободу? Австрия ещё держит раздробленную Италию в своих колючих объятиях и помнит пощёчину от гения Суворова в Альпийском походе 1799 года, зуботычину от Наполеона в 1809-м и подписание невыгодного Шенбруннского договора, победу русского императора в войне 1812 года и триумф его на Венском конгрессе, где в собственной столице австрийцы были на вторых ролях, а сто дней Наполеона в 1815-м, при Ватерлоо, где обошлись опять-таки без австрийцев, – это раздражало империю Габсбургов, и в существовании итальянца Паганини тоже был некий вызов. О нём говорили такое, что дамы рдели, а тонкие знатоки политической интриги иронично кривили губы: и здесь их хотят уязвить плебейской славой скрипаля!

Ширма, на панно которой были вытканы сцены итальянских войн с Францией славного Карла V в XVI веке, отгораживала дверь входа в залу от взглядов рассаживающейся публики. У рояля появился церемониймейстер: «Дамы и господа! Маэстро Никколо Паганини!» – и, считая свою миссию выполненной, достойно удалился. Из-за ширмы никто не вышел. На передних креслах недоумённо переглядывались, когда сзади послышалась какая-то возня, кто-то продирался сквозь мужской частокол, выбрасывая левую руку вперёд, разгребая себе возможность прохода. Чёрная грива волос прятала лицо; голова вертелась вправо и влево, извиняясь на ходу, лишая любопытствующих возможности разглядеть её. Гребец выскочил на свободное пространство между ширмой и роялем, резко повернулся, выкинув руки в стороны; зажатая в кулак правая рука держала скрипку со смычком без всякой изысканности, как дубину, которой он хотел огреть напомаженных в личинах аристократов.

Фалды его фрака описали дугу и хлестнули изящный стульчик у рояля, который не преминул упасть, а двухметровый, грубо сделанный черноглазый длиннорукий детина склонился в поклоне, коснувшись смоляными волосами пола, перекрыв ими упавший стул и, когда разогнулся сильной, упругой пружиной, откинув волосы назад и вновь раскинув руки, то все увидели в его левой руке скрипку Страдивари, в правой – смычок и стульчик, стоявший у рояля.

– Какой очаровательный шут! Кто бы мог подумать и заподозрить его в такой ловкости при таком росте? Крошка-скрипка… стул стоит, а ведь он, этот Паганини, сбил его… когда он всё успел? – жеманно недоумевала маркиза де Бросте.

– Дамы и господа! Покровитель муз этого дворца соблаговолил пригласить меня выпить шампанского вина и… – Паганини сухо сглотнул. – Но для начала немного той дури, что называется музыкой, как я это понимаю.

Светская публика охнула от грубой прямоты, а он воткнул в свисавшие волосы скрипку, как вилы в сено, дёрнулся, запрокинув голову, и все услышали звуки… звука! Они слетели с упругой тетивы, запрыгали по огромной зале, конский волос высек звуковые искры, горное италийское эхо скакало по парикам, проникая своей дикой чистотой в уши… Маски дам дрогнули, их владелицы не могли себе позволить так чисто, свободно и бескорыстно любить, а звуки жалели их и зазывали весело в пляску чувств… Остолбеневшие мужчины увидели летящую пудру со своих париков – верный знак: к расходам большим, не к прибытку!

Дикая, страстная, нежная, наполненная мужской силой музыка схватила маскерад и стала раздевать! Звуки хлестали онемевших, били по лицам, по чванливой пошлой спеси, по ртам, искажённым цинизмом, по лжи их, чтобы услышали они обнажённой болью – Всемогущего, кровь Его и сердцем дрогнувшим, да, пробудились!

Первый «каприс»2 (арабеск) закончился. Паганини опустил скрипку, поправил спадавшую прядь волос смычком за ухо, коряво поклонился.

– А теперь, – произнёс он хриплым голосом, – то, что сам не знаю что…

Бесконечные пальцы Никколо из примы извлекали плач… Скрипка плакала струной, это было не рыдание, но чистый плач любви…

Инструмент с этим мужчиной был нежной, наполненной любовью женщиной, одинокой от счастья и страстного желанья; слышать этот дивный голос совершенства, так сладко… когда ангелы с небес рядом…

Присутствующие дамы, без сомнения, натуры утончённые, не могли взять в толк: что с ними вдруг такое происходит? Что это за гипноз?

Мужская часть общества утвердилась во мнении: тётки сходят с ума, а это опасно, карьера может рухнуть! Скрипаль-композитор – дерзок, а в музыке вольнодумен! Женщину, как и политику, и норовистую лошадь, надо держать в узде. Всем известно: женщины любят ярких героев и мучеников, злых уродов и нарциссов глупых, да и кого они не любят, когда хотят любить? Когда внезапно заболевают какой-то горячкой, лихорадкой – и кто знает, куда заведёт их эта бацилла? Государства рушились из-за женских недугов и «порывов», история знает примеры!

Мужчины маскерада ещё никак внешне не проявили своего смятения, когда мадам Трейе3 взялась за дело – первой упав в обморок. Она только представила длинные пальцы скрипача там, где может представить себе красивая молодая дама с воображением, как голова её закружилась, а ножки уже не способны были удержать её невесомое тело, подобное зонтику одуванчика. Веки её трепетали. Уста раскрылись, обнажив белые зубки, кои, впрочем, успели перегрызть не одну мужскую выю. Её усадили в кресло и принесли лимонаду. Обморок при столь дружеском участии быстро, к счастью, кончился.

Паганини, продолжая играть, увидел спонтанный недуг одной из дам, вздохнул и хмыкнул, кто-то слышал это – «хм-хм», и после нескольких виртуозных пассажей медленно опустил скрипку, как услаждённую женщину, – отдохни, любимая…

Никколо всегда по-кошачьи чувствовал зал, всё, что происходит за узкой пропастью-барьером, отделяющим его от публики. В азарте игры, нарастающем крещендо, он накаливал в музыкальном тигле своё сердце и вливал его в уши разнослышащей публики. Он не мог закончить концерт и уйти со сцены до тех пор, пока не убеждался, что «добил» тех, за барьером, и не превратил их в единое вибрирующее ухо. Аплодисменты были неоднородны, что и выражало настроение зала.

Паганини положил скрипку на рояль, где стоял высокий с гербами бокал, и отпил шампанского. Сухой рот покалывало, а левое предплечье ныло тягучей болью. Сломанная ещё в детстве ключица неправильно срослась и при долгом музицировании болела и ревновала Никколо к избраннице – скрипке Страдивари. Она не любила скрипку, но если бы он сказал ключице: «Рядом с тобой натянуты мои жилы. Я возьму смычок, и ты запоёшь!», – она бы запела, но он, стоя боком к публике, молча тёр её ладонью, пытаясь избавиться от назойливой, ноющей боли.

Никколо уж было хотел продолжить концерт исполнением своих «Карнавальных зарисовок», как вдруг услышал за спиной:
– Господин Паганини! Вы играете на скрипке Страдивари, но во дворце есть бесценное чудо Амати, вот оно!

Никколо повернулся к говорящему и увидел густонапудренного мужчину в парике и старинном камзоле. Его вкрадчивый холодный голос раздражал, как, впрочем, и глаза – жёсткие, рыжие, редкие по цвету; на раскрытых ладонях в белых перчатках лежала скрипка Амати со смычком, и он протягивал их Никколо.

– Вы ведь любите подарки? Любите! Их все любят! Так сделайте подарок себе. Усладите нас своей музыкой на этом бесценном уникуме. Эта скрипка запела в 1629 году, когда вашему соименнику Николо Амати было тридцать три года, и он рождением инструмента возблагодарил Господа за своё появление на свет Божий и тот дар, коим Всевышний наградил мастера. Ну что же? Берите! И если её голос и ваша музыка совершат с нами чудо, а мы все в предвкушении, то она – ваша!

Никколо взял скрипку с надушенных перчаток и заметил в глазах дающего холодные злые огоньки, а впрочем, это могли бликовать оплывающие свечи огромных люстр.

Зал молчал в каком-то странном, напряжённом ожидании.

– Если ты или тебя когда-нибудь любили, ты услышишь… хм-хм... – Паганини недоговорил, а как-то неожиданно нежно опустил скрипку на плечо, прикоснувшись к ней подбородком, галантно, с почтением, послушал строй: тон, и звук, и настрой были превосходны. Он отвёл смычок в сторону и секунду-другую отстранённо, молча покусывал губы. Глаза его пламенели. Он увидел себя маленьким мальчиком, и как он отбивался одной рукой от троих мальчишек на улице, спасая скрипочку, прижимая её к себе… Придя истерзанным, избитым, он принёс свою мучительницу домой невредимой, только дека запылилась… Он увидел отца, бившего его по пальцам смычком за одну неверную ноту в сложнейшем пассаже… Школа жизни для него началась рано и, верно, ещё не кончилась. Именно в такие моменты пробуждались силы, ему самому неведомые: когда он один в разбитой лодке, парус рваный, вёсла сломаны и неотвратимая стена воды навстречу, и нет страха, но есть силы от десницы Всемогущего!
…И Никколо почувствовал покалывание в языке, и немеющие губы, и то головокружение перед прыжком, и коснулся смычком струн… Гении не ведают, что порой они творят: звук, извлечённый им из деревянной коробочки, был так сердечен, и не смычком он извлекал эти песни, но Душой наполненно благозвучной… Лопнула струна… Это «тум-м» было слышно в тишине зала, а лопнувшая жила рассекла левую бровь маэстро. Капелька крови упала на веко, просочилась через ресницы и потекла по щеке, а он пел свою песню. Лангхофф утонул в тишине его звука! Лопнула вторая струна, тихо свившись покачивающейся спиралькой, а музыка не прекращалась, но лилась и двух струн было много в той музыке, что звучала, завораживая. Лопнула третья, размазав на щеке кровь от первой.

Осталась прима – самая тонкая и пронзительная струна, и она пела так, что если бы кто-то сказал, что у скрипки четыре струны, не одна, тот был бы не прав – у Никколо одна прима пела той настоящей, первозданной Благодатью, коею не добиться алгеброй «гармонию» распявшей.

Никколо опустил смычок. Размазанная кровавая слеза на левой щеке подсыхала…

Он не поклонился. Публика не аплодировала. Только потрескивавшие фитильки свечей и были слышны.

– А-а-а! – закричал бегущий к Никколо музыкант дворцового оркестра. Его парик сполз на правое ухо, обнажив потную лысину, он кричал своё «А-а-а», и его виолончель усиливала этот крик экстаза… – С вами! С вами! С вами!

И, неловко плюхнувшись на рояльный стульчик, заиграл вариацию только что услышанного.

Виолончелист трясся в исступлении, а к нему и Никколо уже бежал альтист, на ходу выигрывая то, что услышало его сердце…

Никколо засмеялся. Подпрыгнул и, упав на колени, заиграл примой Амати с виолончелью и альтом.

Трио импровизация!

Трио виктория!

Трио Рrestissimo!4
Нет, не убил Каин брата своего Авеля! Да, Тело-то лишил жизни, но Душу его нет! Подрезанные струны срастаются на Небесах!

Николай Святой, покровитель гения, видел кощунство и не допустил поругания, спас от происков бесовских.

Никколо Паганини испортил вечер. Да, он – рисорджименто!

Музыканты оркестра, вне остолбеневшего капельмейстера, играли джаз девятнадцатого века – Каприс был отменный!

Никто и не заметил, как Паганини скрылся за ширмой с двумя своими скрипками. Выйдя из зала, перекрестившись и поцеловав скрипки, он плюнул на мраморные ступени лестницы, ведущей к выходу, где его не ждала карета.

Он и не заметил даже, как перед ним оказалась мадам Трейе, он чуть не сбил её с ног.

– Уже скоро, а хотите сегодня, сейчас, у вас будут деньги! Дружите со мной! В дружбе, что я вам сейчас предлагаю, есть много резона, если учесть, что вы гений, а я – женщина, то смысл моего предложения наполнен содержанием. У вас карманы будут полны независимостью – деньгами, и очень большими! Но… ты – только для меня! Скажи мне: Sempre tu!5 Скажи мне это!

Никколо – не девственник, и ханжество не было ему присуще. Он вытер пот со лба рукавом… «Хм-хм…», аккуратно положил скрипки на мрамор ступени, снял маску летучей мыши с мадам Трейе и отбросил, правой рукой чуть касаясь пальцами её лица, провёл по лбу, высокий её парик покатился по ступеням… Tуго убранные волосы красной меди от его прикосновения выбились прядью в мелкий завиток, в этой пряди он увидел подпиленную струну, свернувшуюся барашком, он дёрнул головой, как от удара… и поцеловал её в губы.

Сухим, долгим поцелуем. Оторвавшись от её уст, хрипло прошептал:
– Ich… nicht… wunshen… du6.

И, подхватив скрипки, сбежал с лестницы, хлопнув дверью.

Таверна содрогалась от разгорячённых гуляк. Девки визжали хмельные. Пахло неухоженными телами человечьими. Плошки чадили – фитилям не хватало вонючего масла. Две хозяйские кошки таскали со столов, из винных луж, остатки жаркого, никто на них внимания не обращал, как и на вошедшего высокого мужчину с копной чёрных растрёпанных волос в расстёгнутом жилете и скомканной тряпицей под мышкой, сейчас он так был на них похож, что не вызывал любопытства – такой же гуляка и пьяница…

Пнув ногой дверь в свою комнату на втором этаже, он вошёл в неё и, покачиваясь, развернул фрак, бросив его под ноги, положил на кровать две свои бесценные деревяшечки. «Хм-хм…»

Взял плетёную бутыль со стола. Выпил всю большими спокойными глотками, присел на фрак, вскинул руки, прикрыл ладонями скрипочки, а когда сон одолел его, свернулся улиткой, сон их – сном своим охраняя.


4 Prestissimo (итал.) – самое быстрое движение.
5 Sempre tu (итал.) – только ты.
6 Ich... nicht... wunshen... du... (нем.) –
Я... не... желать... ты.

Статья опубликована :

№1(6307) (2011-01-19)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
5,0
Проголосовало: 2 чел.
12345
Комментарии:

Владимир КОНКИН


Выпуски:
(за этот год)