(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Живые и мёртвые

«Жестокий расцвет»

СУДЬБА

Ольга. Запретный дневник: Дневники, письма, проза, избранные стихотворения и поэмы Ольги Берггольц. – СПб:. Издательская группа «Азбука-классика», 2010. – 554 с. + вкл. (64 с.) – 5000 экз.

В своих воспоминаниях об Ольге Берггольц тоже переживший блокаду Александр Крон тепло писал о чёрных картонных «тарелках» радиосети и уличных репродукторах: «Когда ослабевший от голода ленинградец брёл своей падающей походкой по почти безлюдной, заметённой снегом улице, репродукторы бережно передавали его из рук в руки, – там, где кончалась слышимость одного, начиналась зона слышимости другого».

Нечто подобное можно сказать и обо всём лучшем, что было тогда в нашей литературе, в поэзии, которая тоже «сопровождала», поддерживала людей в те тяжкие годы.

«Зона слышимости» Ольги Берггольц – одна из самых незабвенных.

Весной сорок второго года в дневнике писательница вспоминала страшную минувшую зиму: «ленинградцы, масса ленинградцев лежит в тёмных, промозглых углах, их кровати трясутся, они лежат в темноте, ослабшие, вялые (Господи, как я по себе знаю это, когда лежала без воли, без желания, в ПРОСТРАЦИИ), и единственная связь с миром – радио, и вот доходит в этот чёрный, отрезанный от мира угол – стих, мой стих, и людям на мгновение в этих углах становится легче – голодным, отчаявшимся людям».

Одно стихотворение того декабря называлось «Разговор с соседкой», да и всё, что Берггольц писала в эту пору, поистине было разговором с соседями, сотоварищами, который она вела, как скажет позже, «по праву разделённого страданья», испытывая то же, что они, и говоря «за всех»:

О, ночное воющее небо,
дрожь земли, обвал невдалеке,
бедный ленинградский ломтик хлеба –
он почти не весит на руке…

(«Разговор с соседкой»)

А город был в дремучий убран иней.
Уездные сугробы, тишина…
Не отыскать в снегах трамвайных линий,
одних полозьев жалоба слышна.

Скрипят, скрипят по Невскому полозья.
На детских санках, узеньких, смешных,
в кастрюльках воду голубую возят,
дрова и скарб, умерших и больных…
(«Февральский дневник»)

Впоследствии Берггольц с восхищением напишет о комсомольцах так называемых бытовых отрядов: «Они ходили по диким тогдашним домам и спасали тех, кто уже не мог встать. И спасли десятки тысяч людей…»

Но не то же ли, в сущности, делала она сама?

Как сказал десятки лет спустя, уже над гробом писательницы, Фёдор Абрамов, слышавший её выступления в госпитале, тяжелораненым: «Совершалось чудо: силою слова, силою только одного человеческого слова, правда, слова Ольги Берггольц, безнадёжно больные, истощённые, умирающие воскресали к жизни».

И в свою очередь, своей благодарностью и любовью вдохновляли, окрыляли её, только что потерявшую мужа, обессиленную, превратившуюся, по собственным словам, в «ненужную, еле волочащую ноги единицу»! Получавшая множество добрых писем и отзывов («увидите её – обнимите»), Ольга Фёдоровна признавалась дневнику: «Я хожу сегодня целый день взволнованная, возрождённая и смущённая (курсив мой. – А.Т.)».

Выпущенный к столетию со дня её рождения (по инициативе Натальи Соколовской) сборник «Ольга. Запретный дневник» напоминает о том, что её тогдашние, да и позднейшие читатели не знали, что за спиной у неё, как будет потом сказано в стихах, «такие утраты и столько любимых могил».

И это были не только смерти детей и гибель первого мужа, поэта Бориса Корнилова («кулацкого последыша»), но и всё испытанное в конце 30-х годов, когда «всё, что ты любил, начнёт тебя терзать», когда тебя объявляют «врагом народа» и бросают в застенок, пусть «всего» на полгода: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули её обратно и говорят: «Живи».

У меня угрюмые рассказы,
песенка – чернее уголька, –

говорилось в предвоенных стихах Берггольц.

Но я живу – ещё одно осталось –
В бою другого грудью заслонить.

(«И всё неодолимее усталость…»)

И она доказала, что это были не просто слова, поднявшись в дни войны надо всеми собственными горькими мыслями и переживаниями.

А ведь, помимо вражеской, существовала тогда и другая жестокая блокада, созданная и «высокими» сановниками, укрывавшимися в смольнинском бомбоубежище не только от снарядов, но и от правды («Теперь запрещено слово «дистрофия», – саркастически зафиксировала Берггольц в дневнике 23 марта 1942 года), и «массой чиновников, боящихся чёрт знает чего», – всей «бюрократической железной системой», которая «не даёт людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова».

Сказанное в дневнике о местном НКВД: «В мёртвом городе вертится мёртвая машина и когтит и без того измученных и несчастных людей» (в их числе – отца Ольги Фёдоровны) – обретает куда более широкий круг адресатов. «Нет, они не позволят мне ни прочесть по радио «Февральский дневник», ни издать книжки стихов так, как я хочу, – записывает Берггольц в дни недолгого пребывания в столице. – …Трубя о нашем мужестве, они скрывают от народа правду о нас… мы выступаем в ролях фильма «Светлый путь» (предвоенная комедия Г. Александрова. – А.Т.)…»

Нелегко было прорывать эту «оборону»! Но когда писательница уже к концу войны утверждала, что «тема Ленинграда – это тема победы жизни, когда не было условий для неё», это кажется сказанным и о собственном творческом «одолении» вроде бы невозможного.

Я счастлива. И всё яснее мне,
что я всегда жила для этих дней,
для этого жестокого расцвета.
И гордости своей не утаю,
что рядовым вошла
в судьбу твою,

мой город,
             в званье твоего поэта.
Не ты ли сам зимой библейски грозной
меня к траншеям братским подозвал
и, весь окостеневший и бесслёзный,
своих детей оплакать приказал.

(«Твой путь»)

Знай, нынешний читатель, что здесь речь – о тех траншеях, которые уже экскаваторами копали для скапливавшихся, как с болью сказано в дневнике, «целых переулков и улиц из штабелей трупов»!..

За такие, поистине «кровоточащие слова» Берггольц и любили.

И их же ей не прощали как чиновники, так и некоторые коллеги, писавшие, что она, «как и некоторые другие поэты (не Александр Твардовский ли с его «жестокой памятью» о павших? – А.Т.), заставила звучать в стихах исключительно тему страдания».

А Берггольц «упрямилась»:

…И даже тем, кто всё хотел бы сгладить
в зеркальной, робкой памяти людей,
не дам забыть, как падал ленинградец
на жёлтый снег пустынных площадей.

(«Стихи о себе»)

Не за это ли её, душу и музу города-страдальца, пытались приобщить к памятному расстрельному «ленинградскому делу», изъяли сборник радиовыступлений Берггольц «Говорит Ленинград» из библиотек, сослав его в пресловутый «спецхран»? «Нет, Ольга, ты не наш человек», – услыхала она от приятеля. «Тупорылыми» словами громили её наравне с уничтоженным Музеем обороны и блокады, обрекая на «проклятую немоту»…

Всего же страшнее было для Берггольц совершавшееся в стране попрание «бессмертной нашей мечты» – о подлинном социализме, о справделивости, мечты, уже, как легендарный Китеж, как писала она, остававшейся только в глубине души: «Липа, показуха, ложь – всё это привело Коммуну к теперешнему её состоянию».

Что мне делать, скажи, если сердце моё
обвивает, глубоко впиваясь, колючка,
и дозорная вышка над нею встаёт,
и о штык часового терзаются низкие тучи? –

писала «Берггольц в «Письмах с дороги», когда жизнь «горчайшие в мире волгодонские воды из пригоршни полной испить дала» и побудила воззвать к другу – и к читателю:

Я хочу, чтоб хоть миг постоял ты со мной
у ночного костра – он огромный,
трескучий и жаркий,
где строители греются тесной гурьбой
и в огонь неподвижные смотрят овчарки.

Красноречивая картина с «великой стройки коммунизма»…

Даже в последующие «оттепельные», «либеральные» времена писательница испытывала цензурные вмешательства («Точь-в-точь как лязг тюремного ключа там», – обронила она после возвращения  о т т у д а  в 1939-м), ощущая по-прежнему направленный на неё «глазок» – «бдительное око пролетариата», как едко и горестно сказано в давнем дневнике:

Рассыпали набор – всей книжки,
всей моей…
О, Господи, к Тебе в тоске взываю…
Разобрали набор…

(«Рассыпали набор…», 1959)

И понадобилась совсем иная эпоха, чтобы наконец появилась книга, где всё «рассыпанное» бережно собрано и дополнено набросками, дневниковыми записями, письмами, воспоминаниями друзей и современников.

Как радостно, что она встретила у читателей самый горячий приём! Сбылось сказанное в ранних стихах Ольги Берггольц:

Звезда умрёт – сиянье мчится
сквозь бездны душ, и лет, и тьмы, –
и скажет тот, кто вновь родится:
«Её впервые видим мы».

(«О, если б ясную, как пламя…»)

Андрей ТУРКОВ

Статья опубликована :

№6-7(6311) (2011-02-16)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
4,0
Проголосовало: 4 чел.
12345
Комментарии:

Андрей ТУРКОВ


Выпуски:
(за этот год)