(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Литература

Смерть текста

ДИСКУССИЯ

Неладно что-то в словесном королевстве. Один за другим писатели и критики употребляют в заголовках слово «смерть» применительно к тому, что составляет суть их ремесла, – к литературе в целом, к отдельно взятому жанру и даже к тексту – ткани, без которой не может существовать произведение. Ключевое эссе в книге Андрея Битова так и называется – «Смерть как текст». Игорь Клех не остановился на поминальной статье «Смерть поэта. Частный случай» и опубликовал в журнале «Арион» работу «Смерть поэзии – и жизнь вечная». Учитель-словесник одного из московских лицеев Маргарита Русскова в электронном издании gazeta.ru разместила статью «Смерть литературы». Наконец, Марк Шатуновский в своём ЖЖ написал пост на ту же тему, которая, судя по всему, всерьёз завладела умами интеллектуалов. Близкую кончину литературы начали предсказывать, кажется, с тех пор, когда тексты ещё царапали на стенах пещер. Но, пожалуй, впервые писатели столь едины в своих эсхатологических ощущениях. Главный признак агонии – отсутствие великих текстов, которые становились бы частью жизни читателя. Так что же: литература подошла к своему естественному рубежу? Или это лишь очередной этап, вслед за которым грянут «неслыханные перемены»? «ЛГ» приглашает всех неравнодушных к судьбе словесности принять участие в дискуссии.

Текст утратил своё значение. Пишущие не читают друг друга. Об этом можно было догадаться хотя бы потому, что сам я не читаю подавляющего большинства современных авторов. Но когда не читаешь сам, всегда наивно полагаешь, что кто-то другой читает. Или хотя бы читают своих сверстников. Или авторов одного с собой круга. Ну, может быть, всё-таки читают своих друзей. Но и это не факт.

Ведь прочесть – это не значит пробежать глазами. Прочесть – это не просто читать, а вчитываться, вживаться, сосуществовать. И тут определяющим является, насколько существен сам по себе тот или иной текст. Насколько факт его существования или несуществования играет для читающего какую-то ощутимую роль, что-то меняет для него в жизни.

Можно, конечно, бить себя в грудь и клясться, что читал того-то и того-то. Даже процитировать на память пару строк. Но, что бы ни говорили, факт остаётся фактом. Ни один текст не находится в центре нашего внимания. Нет ни одного, вокруг которого вертится наш интерес, который обладает очевидной центростремительностью, вызывает сумятицу притяжений и отталкиваний. Никто не скажет: вот текст, ради написания которого стоило жить.

И тут трудно упрекнуть кого бы то ни было в недобросовестности. Просто текст сам по себе утратил силу притяжения. Его функциональность сузилась. Он стал предлогом для существования авторов, для самоощущения их таковыми. И не более того.

Надо честно сказать: сегодня нас волнует не текст того или иного автора, а кого упомянут в том или ином претендующем на престижность списке, кто попадёт в шорт-лист той или иной премии, кого включат в ту или иную антологию, куда тебя пригласят или не пригласят выступать. И ещё честнее надо признать, что написанный тем или иным автором тот или иной текст никак на это не влияет. А влияет интегрированность автора в те или иные ментально-поведенческие парадигмы. В результате мы наблюдаем следующую картину: в наше время есть авторы, много авторов, даже чересчур много. И нет текстов.

Казалось бы, не так уж давно Ролан Барт заявил о смерти автора. И вот сегодня с полным на то правом мы можем утверждать нечто прямо противоположное. Автор жив. Ну если не автор, то множество авторов, целая армия. А вот текст умер.

Боюсь показаться старомодным, но смерть текста вызывает у меня некоторое сожаление. Дело не только в том, что я продолжаю испытывать личную привязанность к покойнику. Если кончина текста не столь же скоротечна, как провозглашённая до этого кончина автора, то мы имеем нечто, меняющее смысл эволюции.

Потому что текст – это прямое продолжение эволюции, прямое продолжение скелетов динозавров и других ископаемых видов. Если б не их скелеты, сам факт их существования оставался бы нам неизвестен. Генерируя плотную костную субстанцию, живые организмы не только опирались на неё в борьбе за выживание в синхронном времени их жизней, но сумели выйти в диахронное измерение, сохранить о себе память и после своей гибели. В этом уже присутствовала идея описания, сообщения или текста.

Текст – это плотная субстанция интеллекта. Нам не нужно выкапывать костей Толстого и Достоевского, чтоб установить факт их существования или восстановить их облик, как в случае с ископаемыми видами животных. Но наше представление о двух этих великих писателях было бы далеко не полным, если б в знании о них мы ограничились одними костями. Да что там неполным – оно было бы просто не представляющим почти что никакого интереса. Потому что восстановление физического облика Толстого с Достоевским представляет для нас практически гораздо меньший интерес, чем восстановление физического облика динозавров. Но у Толстого с Достоевским имела место одна существенная составляющая, напрочь отсутствующая у динозавров, а именно интеллект, о котором нам ничего не было бы известно, не напиши они соответствующие своему интеллекту тексты.

И если текст – это то, что позволяет нашему интеллекту выйти в диахронное измерение, распространить наше проникновение за пределы нашего физического существования, то тексты сегодняшних авторов написаны так, словно они отказались от своей диахронной функции и ограничились исключительно синхронными потребностями.

Сегодняшним авторам достаточно их сиюминутного существования, они ограничились борьбой за выживание, посмертие их больше не интересует. Или они, может быть, утратили всяческую диахронную мотивацию.

Могу оказаться некомпетентным, но мне представляется, что на каком-то этапе эволюции скелет перестал быть чем-то инновационным. Весь набор его возможных модификаций был более или менее исчерпан по мере того, как он подвергся приспособлению в различных средах обитания – на море, в воздухе и на суше, – и приобрёл средства нападения и защиты. И теперь скелет, сохраняя общность морфологии, но получив необходимую специализацию, перешёл в более спокойную стадию постепенной субстанциональной модернизации уже имеющихся образцов. Причём преимущественно усреднённых образцов. Все великолепные пышные скелеты с панцирями, шейными воротниками и гребнями ушли в безвозвратное прошлое. Эксперименты в области скелетостроения закончились. У всех нас есть скелет, но это уже не то, что находится в центре нашего внимания и поглощает наши эволюционные усилия, как это было у динозавров.

Вполне возможно, то же самое происходит сейчас со скелетом нашего интеллекта, т.е. с текстом. Точно так же, как скелеты рыб, птиц и земноводных, тексты прошли этап специализации. В соответствии с утилитарными потребностями они дифференцировались на сакральные, наукообразные, философские, светские. Затем произошло расслоение в соответствии с социально-профессиональной сферой их приложения – с языком высшего общества, просторечием, диалектами, непрерывно множащимися профессиональными языками, в том числе собственно литературным языком, а ещё позднее – в соответствии со стилями, коррелирующими с тем или иным мировоззрением, – классицизмом, сентиментализмом, романтизмом, реализмом, модернизмом и т.д.

Именно истинный текст, являющий собой образец безукоризненного миропонимания, корректирующий первородное искажение, – вот что типологически должны были представлять собой священные писания. И во все последующие, в том числе новые и новейшие, времена продолжались эти усилия по генерированию безупречных в своей интерпретации реальности текстов. Неслучайно великие литературные произведения становились культовыми и привлекали всеобщее внимание.

Так, ещё с добиблейских времён любой текст вовлекался в социальное измерение и автоматически становился манифестирующим мировоззрение текстом. И чем сильнее разгоралась вражда мировоззрений, тем сильнее распалялся у современников интерес к тексту.

Ещё до недавнего времени принадлежность к различным художественным стилистикам воспринималась как борьба за господство. Традиционалисты или почвенники боролись с авангардистами или модернистами, и это была непримиримая борьба, равносильная борьбе между хищниками и их жертвами. Словно обладатели клыков и когтей вступили в схватку на уничтожение с обладателями рогов и копыт вплоть до победного конца, до полного истребления, до бескомпромиссного отказа им в месте под солнцем.

Но с недавнего времени накал страстей безнадёжно померк.

Эксперименты с мировоззрениями закончились точно так же, как когда-то закончились эксперименты со скелетами. Не потому, что авторы не хотят больше экспериментировать, а потому, что возможности этих экспериментов исчерпаны. И авторы с некоторой растерянностью и удивлением обнаружили практически полную потерю интереса как к их текстам в целом, так и к их экспериментам в рамках этих текстов, в частности, вне зависимости от своей принадлежности к традиционалистам или авангардистам. Их противостояние утратило всяческий смысл: ведь общая потеря интереса к текстам попросту лишила его реального содержания. После многих веков противостояния традиционалисты и авангардисты оказались вдруг товарищами по несчастью. И только дремучий инстинкт самосохранения не позволяет им протянуть друг другу руку.

Поэтому корректнее было бы утверждать, что умер не просто текст, а текст, манифестирующий то или иное мировоззрение. Точно так же, как когда-то корректнее было бы утверждать, что умер не просто автор, а такой автор, который мыслился как демиург, творец безупречного всеобъемлющего текста. И теперь тексты и их авторы потому оказались в полном вакууме, что им просто больше не с чем соотноситься.

Текст не может быть вещью в себе. Такой текст никому не нужен. На востребованность может претендовать только текст, с которым читатель может вступать в длительный диалог. Который не отскакивает от него, как от стенки пересохшая штукатурка, а остаётся с ним.

Сегодня для нас может быть актуальным только такой текст, который предлагается нам не как оперативный инструмент упорядочивания или синхронизации пронизывающей и окружающей нас реальности, а сам способен восприниматься в качестве её же собственного встроенного в неё фрагмента.

Например, как «Дао дэ дзин» или «Война и мир». Сегодня не имеет значения, являемся ли мы их апологетами или ниспровергателями, потому что, даже не консолидируясь с ними, мы не можем их игнорировать. Но сегодня уже недостаточно способности текста стать ископаемым, умереть и быть извлечённым из забвения, как это было с костями вымерших динозавров. Отсутствие стратегической дискурсивности в текстах современных авторов порождает наше к ним равнодушие. Её не подменить возвращением в идеологию или энциклопедичностью. Никакой текст не способен подключить к себе какого бы то ни было читателя в долгосрочной перспективе, если не оставляет места другому.

Марк ШАТУНОВСКИЙ

Марк Шатуновский – поэт и прозаик. Окончил филфак МГУ. Один из «отцов-основателей» легендарного московского клуба «Поэзия». Полностью работу можно прочесть здесь: http://markshat.livejournal.com/98700.html

Обсудить на форуме

Статья опубликована :

№10(6314) (2011-03-23)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
3.8
Проголосовало: 9 чел.
12345
Комментарии:
09.04.2011 15:48:59 - Ирина Арнольдовна Копытова пишет:

Из текста ушла сверхзадача как из жизни Гамлеты

Из текста ушла сверхзадача как из жизни Гамлеты. А тексты без сверхцели и сверзадачи будут "пробегать глазами", а не читать, тексты, которые не меняют мир хотя бы одного читателя, мало кому нужны, как и их авторы. Как и статьи о "смерти текста" (отсюда "тройки"?) Нет текст не умер, текст – это прямо явленная и наиболее стабильная модель сознания человека. Чем оно подавлено - вот в чем вопрос! А в коллекцию Марка Шатуновского могу прибавить такую статью: Олег Копытов. Смерть романа // Сихотэ-Алинь-2008: дальневосточный альманах. – Владивосток: Изд-во Морского гос. ун-та им. Г.И. Невельского, 2009. – С. 140-143. Там примерно о том же.

09.04.2011 15:48:53 - Ирина Арнольдовна Копытова пишет:

Из текста ушла сверхзадача как из жизни Гамлеты

Из текста ушла сверхзадача как из жизни Гамлеты. А тексты без сверхцели и сверзадачи будут "пробегать глазами", а не читать, тексты, которые не меняют мир хотя бы одного читателя, мало кому нужны, как и их авторы. Как и статьи о "смерти текста" (отсюда "тройки"?) Нет текст не умер, текст – это прямо явленная и наиболее стабильная модель сознания человека. Чем оно подавлено - вот в чем вопрос! А в коллекцию Марка Шатуновского могу прибавить такую статью: Олег Копытов. Смерть романа // Сихотэ-Алинь-2008: дальневосточный альманах. – Владивосток: Изд-во Морского гос. ун-та им. Г.И. Невельского, 2009. – С. 140-143. Там примерно о том же.

27.03.2011 20:49:29 - Татьяна Ивановна Литвинова пишет:

"Малодушие" текста

Смерть текста? О какой смерти идёт речь? Пока жив человек как интеллектуальное существо, никакой смерти текста быть не может, как не может быть смерти литературы. Просто мы сейчас переживаем очередной (правда, затянувшийся) этап поиска нового слова, которым бы авторы смогли привлечь к себе читателя. Но не забывайте, что читатель тоже находится в поиске лучшей, стабильной жизни, ему уже надоели эксперименты политиков. Согласитесь, ведь многие, кто называет себя сегодня писателем, настойчиво испытывают терпение читателя: то новые, якобы оригинальные, формы текста преподносят, занимаясь самолюбованием и с наслаждением хватая на лету возгласы эстетов "Ах, как это необычно!", "Ах, как это эффектно!" (что-то даже Чехов вспомнился, его Вера Иосифовна Туркина, которая "читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и всё-таки слушать было приятно..."); то наполняют страницы своих книг изощрёнными убийствами, интригами (да их сейчас в нашей жизни предостаточно!), сексуальными вздохами (о какой любви может идти речь?!). Я бы всё это назвала "малодушием" текста. Нет большой души автора - нет и великих текстов, которые мы называем произведениями искусства. Нарушена гармония между содержанием и формой, вот почему это часто просто художественный текст, но не творчество. И это наблюдается как в прозе, так и в поэзии. Всё зависит от идеалов автора, от его жизненной позиции (как не банально звучит фраза, но это так, и никуда от этого не уйти), ведь читатель, прежде всего, в писателе ищет единомышленника или оппонента, книга - его "молчаливый собеседник". А пока в недрах нашего общества мужают будущие мастера слова, писатели-патриоты (мы, к сожалению, в погоне за космополитическим лозунгом "Человек - гражданин мира" позволили испохабить понятие "патриотизм"), будем читать классику и рекомендовать её нашим молодым людям - здесь они найдут ответы на все свои вопросы, вопросы вечные. Только им надо в этом помочь.

26.03.2011 23:12:55 - Сергей Станиславович Костин пишет:

Насколько мы русские?

То, как г-н Шатуновский «напрочь» лишает динозавров интеллекта, убеждает, что оные, по меньшей мере, на филфаке МГУ не учились, иначе бы скелеты имели совсем не те. Однако учитывая напряжённость международной обстановки и пока наш философ не добрался лишать интеллекта и кокошить заодно с «текстом» всё остальное, неплохо бы вспомнить о предмете дискуссии. Надо же знать, что «оплакиваем»! Раз г-н Шатуновский поминает Достоевского и Толстого, ограничим предмет литературой русской. Так как «скелет» оной автором не предъявлен, придётся уточнить самостоятельно и вне стен анатомического театра. Так сказать без этнических и даже языковых / ведь у нашего поэта и скелеты разговаривают/ предпочтений. Не Костин звал Достоевского, пусть он главным здесь и будет. Тем более, что в известном очерке писателя о Пушкине вопрос русскости литературы вопрос основной и вполне по теме. По нынешней моде Достоевский не для всех авторитет, но это разговор отдельный. Пусть скучно, «фантастически» и в тысячный раз, но позвольте напомнить, как определял русскость литературы Достоевский. Первым он ставит «проклятый» русский вопрос. Вопрос свободы как результат победы над собой. Свободы как источника сил для великих дел : «...и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, народ свой и святую правду его». Но если «русскому» пониманию свободы даётся определение как победа над собственной злобой и гордостью, то счастье для Достоевского «не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа». Здесь и та самая «слезинка ребёнка», а русскость - в вопросе : «…разве может человек основать свое счастье на несчастье другого?» Далее русскость как наличие : «...положительно прекрасных русских типов, найдя их в народе русском. Главная красота этих типов в их правде, правде бесспорной и осязательной, так что отрицать их уже нельзя, они стоят, как изваянные». И тут же важнейшая из характеристик русскости : «…вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека», его назначение как человека «несомненно всеевропейского и всемирного». Не так уж и много для великой русской! Но позвольте спросить – в какой степени современные тексты на русском языке соответствуют матрице русскости? И можно ли в здравом уме эти тексты отнести к русской литературе? Так что же «хоронит» г-н Шатуновский? О чём слёзы льёт?.. Утверждать, что новая «русская» не может создать великих текстов не станет даже Костин. Но те великие тексты, которые имеем, созданы на принципах, о которых говорил Достоевский. И очень может быть, что на других принципах у русского народа ничего «великого» и не будет. Тут, разумеется, есть как бы «техническая» составляющая. Но главное представляется в наличии или отсутствии потребности в русской литературе. Если такой потребности нет /во всяком случае, она не очевидна/, это далеко не безобидная «пропажа». Литература мощнейший инструмент познания. Любая философия выделит в этом процессе / описание – объяснение- предвидение/ в качестве важнейшего именно предвидение. Для русской литературы это та самая «бесспорная» правда типа. Не имея такой правды, наша повседневность в лучшем случае превратится из «эволюции» в топтание на месте, а на самом деле в деградацию. Великие тексты русской литературы времени не подвластны. Они растворены в интеллекте, привычках, традициях каждого из нас, каждого человека планеты. Но культура любого народа это всегда связь между духовным и материальным, т.е. всегда имеет составляющую, как теперь говорят, он лайн. И если мы живём без русской литературы, тогда кто мы, г-да россияне? Кто?


__________________


Выпуски:
(за этот год)


©"Литературная газета", 2007 - 2013;
при полном или частичном использовании материалов "ЛГ"
ссылка на
www.lgz.ru обязательна. 

По вопросам работы сайта -
lit.gazeta.web@yandex.ru

Яндекс.Метрика Анализ веб сайтов