(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Живые и мёртвые

Боль Сталинграда

ДЕТИ ВОЙНЫ

Владимир Н. ЕРЁМЕНКО

1. Упокоение
Сколько живу, столько и мучает меня одна неизбывная боль. В сегодняшнем Санкт-Петербурге есть Пескаревское кладбище, где по разным данным похоронено более полумиллиона жителей военного Ленинграда. Есть такие места упокоения мирных жителей во многих городах России, через которые прокатилась война. Сюда могут прийти родственники и все, кто пожелает поклониться праху невинно убиенных граждан…

Нет такого кладбища в нынешнем Волгограде… Здесь нет памятника или даже памятного места, куда могли бы прийти люди с поклонами погибшим сталинградцам. Есть, конечно, величественный монумент на Мамаевом кургане. А в нескольких километрах от него, в районе станции Гумрак, памятники немецким солдатам окружённой армии Паульса, захоронения с поименными надписями…

Но это упокоение воинов – советских и германских. Здесь на сталинградской твердыне, у Волги, сошлись две военные армады. Каждая - численностью в полтора миллиона человек, и за полгода боев, они потеряли по миллиону убитыми.

Цифры страшные. Человеку трудно представить столько живых людей, а многострадальная сталинградская земля приняла их и схоронила всех…. Эти запредельные цифры людских потерь мы воспринимаем, как статистику войны.

А вот другая, не менее страшная статистика. Солдат в войне с фашисткой Германией с обеих сторон погибло по восемь миллионов человек, а мирных жителей в нашей стране двадцать!

Фонтан «Бармалей», на заднем плане – горящий вокзал станции Сталинград-1. 23 августа 1942 г.;   Эммануил ЕВЗЕРЧИХИНСколько погибло граждан в Германии, не знаю, но думаю в разы меньше. Потому, что там не было такого геноцида, который развязывали немцы на наших оккупированных землях. Да и война в Германии длилась намного меньше…

2. В западне
А теперь возвращаюсь к тому, с чего начал эти заметки, и расскажу что я знаю доподлинно, потому что пережил весь ад Сталинграда в достаточно зрелом возрасте, на пятнадцатом году жизни.

За долгую писательскую жизнь я не впервые обращаюсь к этой тяжелой и трагической для меня теме. Но все мои основные книги вышли при советской власти, когда далеко не все можно было публиковать.

И второе. Я никогда в своих сталинградских публикациях не ставил перед собой задачу (возможно по той же причине) написать о трагедии сталинградцев и тех сотнях тысячах беженцев в нашем городе.

Трагедия была не только в том, что всех нас запирала Волга… В западне мы оказались и потому, что Сталинград оставался единственным крупным индустриальным центром на Юге. Здесь работали такие заводы-гиганты, как тракторный, выпускавший танк «Т-34», «Баррикады», производивший все виды артиллерийского и другого тяжелого вооружения, металлургический завод «Красный Октябрь», судоверфь…

Все другие предприятия за год войны так же были переведены на выпуск оружия и военной техники. И, наконец, Сталинград и Волга связывали страну с Закавказской нефтью…

Появившиеся за долго до боев призывы по местному радио и плакаты на улицах: «Город Сталина не будет сдан!», «Земли за Волгой для нас нет!». А затем и слова Верховного «Ни шагу назад!», в его знаменитом приказе 227 определили судьбу города, сталинградцев и беженцев.

Были и другие события Сталинградской битвы, о которых не упоминалась в послевоенной печати. О них расскажу дальше …

3. Эвакуированные и письма с фронта
До войны в Сталинграде проживало около 460 тысяч человек. За год войны, до начала боев по разным данным прибавилось от 300 до 400 тысяч беженцев. Есть упоминание, что население перед боями достигло миллиона. Но это, видимо, если считать войска? Эвакуированных распределяли работники райисполкомов. Тогда же мы услышали впервые и это слово «эвакуированные».

Помню, как районный чиновник делал выговор маме.

- У нас нет беженцев! А есть эвакуированные! Людей эвакуируют, они не бегут!

В наш дом поселили семью бакинцев. Зимой они уехали, и их место заняли военные шоферы. Они возили боеприпасы с заводов Сталинграда к фронту, который проходил под Ростовом.

Там, по нашим догадкам, воевали отец и старший брат. Однажды у отца в письме c фронта, на котором стоял штамп «проверено военной цензурой» проскочила фраза: «Я сейчас там, где был раньше». Мы знали, где отец воевал в германскую и гражданскую. Там везде уже хозяйничали немцы. Оставался Ростов, где сейчас бои…

Брат Виктор до войны поступил в Грозненское училище тяжелых бомбардировщиков, и из его писем мы поняли, что он летает в тылы врага «оттуда, где учился».

Как говорила мама: «Мы с замиранием сердца ждали каждого письма с фронта». Но всякий раз боялись появления почтальона, потому что он разносил и «похоронки»…

И вот мама перед каждой поездкой наших новых квартирантов военных шоферов просила:
- Может, встретите там нашего отца Николая Степановича, он сапер. И сына Виктора, он летчик…

Но шоферы возвращались, через неделю (часто не все) и разводили руками.

К весне шоферы съехали, и нам поселили двух военных врачей – женщин. А перед этим к нам от соседей перебрались две девушки с Украины. Они работали с мамой на железобетонном заводе, который стал тоже военным.

4. Жизнь оборвалась…
Письма с фронта перестали приходить к началу лета. Это совпало со страшным сообщением Совинформбюро о том, что при наступлении на Харьков пропало без вести 70 тысяч наших войск. Столь трагического сообщения ни  раньше не было, ни до конца войны.

С этого начались беды не только в нашей семье. Но и у всех сталинградцев. Фронт приблизился к Дону и скоро услышали, что бои идут в Верхней его излучине, от которой до нашего города всего 80 километров…

Жизнь оборвалась. В магазинах совсем исчезли продукты, которые мы получали по карточкам. Нас старшеклассников стали ежедневно выводить на рытье окопов. В небе все чаще вспыхивали воздушные бои. И в них наши тупорылые «ястребки» и верткие «чайки» гибли больше, чем «миссершмиты» и «хенкели», быстрые как молнии.

Через Волгу наведено несколько понтонных мостов. Один - чуть ниже рабочего поселка Купоросного, по нему на левый берег с утра и до самого вечера непрерывный поток машин, повозок, а между ними бегут люди. Военные, каких все больше в городе, рассказывают, что ночью в Сталинград идет техника и войска, они «прямым маршем» уходят в ту самую излучину Дона, где идут бои.

Наша зенитная батарея девушек, особенно ночью, устраивает такую пальбу, что спать не возможно. Жители перебрались в подвалы, погреба и блиндажи, вырытые во дворах. Наш блиндаж в том же овраге перед домом, где укрывались зенитчики. Иногда немецким «юнкерам» удается разбомбить переправу. Но саперы, на катерах быстро сводят понтоны и поток возобновляется. После приказа Верховного «Ни шагу назад!» эти мосты были взорваны, а на берегу исчезло все, на чем можно было переправиться через Волгу. 

К реке согнали стада колхозных коров и быков. Их переправляют на левый берег вплавь. Захватывающее зрелище, от которого нельзя оторваться. Пастушки, оглушительно хлопая арапниками, окружают стадо и теснят скот к реке. Отдельным животным удается прорваться через кольцо пастухов и выскочить на кручу. Но основная масса загнана в воду и первые «смельчаки», задрав морды и пригнув к холке рога, поплыли… А за ними рвануло и все стадо…

Вода вскипала и только стальным отливом сверкали рога живой армады. «Такого потрясения моя родная Волга не видела, наверное, с библейских времен, когда в нее упирались орды кочевников».  

Запомнились и другие события. В небе над городом неделю висит самолет-рама «фоки-вульф». Мы, мальчишки, знаем все марки самолетов. В этот уже перестали палить зенитки. Разрывы снарядов лопаются намного ниже. И вот однажды «рама», видно, обнаглев, опустилась ниже и ее сразу срезали наши девушки-зенитчицы. Какими криками восторга все жители поселка сопровождали падение обломков ненавистной «рамы».

5. Черный день Сталинграда.
Настоящая  беда в город пришла 23 августа сорок второго. Его назовут черным днем Сталинграда.

Как всегда, где-то еще на подступах к городу, забухали зенитки и только потом послышался гул самолетов. Однако этот раз гул слышался  не только с запада и северо-запада, а размалывал небо со всех сторон и был необыкновенно плотным и густым.

Люди высыпали из домов и мчались к укрытиям. И вдруг все сотрясающий гул будто вырвался из подземелья и сразу подавил все вокруг. Небо почернело, и я увидел, что на город с трех сторон идут стада самолетов. Они катились волнами, свободным было только Заволжье.

Перед самолетами лопались и расползались облачка взрывов. Зенитки палили остервенело. Облачка вспыхивали в гуще самолетов, и «юнкерсы» вокруг стали вываливаться из строя и с воем падать.

- Ага, гады!  - завопил я. Но тут же понял, что зенитки не могли сбить столько.

От входивших в пике самолетов стали отделяться большие черные капли. И с нарастающим свистом полетели к буграм, на батареи зениток. И тут же из земли стали вырастать кущи взрывов. Казалось, их кто-то сажает по кромке холмов Ергенев, через мгновение черные кущи начали сливаться, и бугры, опоясывающие город, отозвались таким оглушительным грохотом, что и под нами земля заходила ходуном.

Однако основная масса самолетов шла к центру города. Там уже бушевало пламя, стелился черный дым и через него прорывался грязно-молочный пар. А когда стали гореть и взрываться баки с нефтью, туда стало страшно смотреть…

Была и радость. Несколько «юнкерсов» не вышло из пике, так и врубились в землю. Один из них взорвался с бомбами и над бугром, где все еще палили зенитки, взметнулось пламя, а потом донесся такой мощный раскатистый грохот, что он сразу заглушил все. Нас словно сдуло с кручи в овраг. Первой в блиндаж ворвалась грязная, вся в репьях собака. Попытались выгнать, но она забилась в угол, злюще рычала.

А когда рядом начали рваться бомбы, нам уже было не до собаки. Один взрыв был настолько мощным, что все на мгновенье, мы ослепли. А меня, вцепившегося в столб, который подпирал свод блиндажа, швырнуло в сторону…

Сколько продолжался тот черный день? Мне показалось, он длился вечно. Уже позже я узнал, что немцы тогда совершили более двух тысяч самолетовылетов и зажгли город с разных сторон. С того страшного дня он горел уже непрерывно, пока в нем было чему гореть…

Темнело, когда мы выбрались из полуразрушенного блиндажа. Горело кирпичное здание кожевенного завода. Там, где поселок примыкал к заводу, чернели разбитые дома и вокруг них в отсветах огня метались люди.

В сторону Волги тоже было страшно смотреть. По ней плыли целые озера огня. Это горела нефть из разбомбленного нефтехранилища, стоявшего на берегу…

6. Рабочие батальоны
С этого черного дня у сталинградцев началась совсем другая жизнь, которую и жизнью то назвать нельзя.

Брошенные властями на произвол судьбы (большинству из городского начальства удалось с семьями перебраться за Волгу!) мы просто гибли под бомбами и пулемётами с самолетов, потому что они теперь безнаказанно снижались так, что было видно летчиков в кабинах.

Поначалу жители еще бегали тушить загоревшиеся от «зажигалок» дома. Но потом, когда начали гореть целые кварталы и улицы, мы забивались в свои блиндажи и подвалы и ждали конца.

От жителей нашего поселка, которые по брони работали на тракторном и других заводах, а теперь были в рабочих батальонах, мы узнали, что еще в день первой бомбежки, 23 августа немецкие танки вышли к Спартановке, окраине тракторного. Наших войск здесь не было. И тогда рабочие сели в танки и прямо из ворот завода вступили в бой с немецкими «панцермашинами».

Свои «Т-34», какие они собирали руками, рабочие знали лучше танкистов, и поэтому сразу сожгли несколько вражеских танков. Немцы не выдержали такого внезапного удара и уцелевшие «панцермашины» отступили к Дону.

В первые дни бомбили в основном только город, видно, надеясь захватить заводы целехонькими, на полном ходу. И заводы работали еще до начала сентября, выпуская для приблизившегося к городу фронта военную технику и оружие.

При каждом заводе были созданы рабочие батальоны. Только с заводов-гигантов в них влилось более 50 тысяч рабочих. Они первые вступили в бой с тем оружием, какое производили. В батальоне «Красного Октября» воевала первая в стране женщина сталевар. В моей памяти сохранилось только ее имя – Ольга.

Потерпев неудачу «блицкрига», немцы перенесли направление своего удара на заводы. И здесь завязались самые ожесточенные многомесячные бои.

Не забывали враги и нас,  мирных жителей. Уцелевшие дома продолжали бомбить и засыпать зажигалками. Теперь уже безнаказанно. Были случаи, когда из-за Заволжья через город к фронту неожиданно пролетали наши самолеты.
Отбомбив, они возвращались, прижимаясь к земле, а за ними гнались «миссершмитты». Помню случай, когда один немецкий самолет сразу сбил два наших. И мне показалось, что он прошил их одной очередью…

Но по-настоящему безысходным наше положение стало, когда враг вышел к Ергеням. Теперь смерть начала сыпаться не только с неба. По поселку и Волге, если на ней появлялся катер или даже лодка, били из орудий и минометов.

Особенно досаждали тяжелые шестиствольные минометы. Вначале слышался противный скрип и скрежет, будто терлось с грохотом железо, а потом с поросячьим визгом летели тяжелые мины. Как и наши «катюши» они били по площадям, и укрыться от них было почти невозможно. 
 

7. Одиночный окоп – спасение!
Фронт приблизился к железной дороге, которая проходила из Москвы через весь город. Между ней и Волгой было всего несколько километров. А у нашего Купоросного - не больше двух, и мы оказались, словно в западне. С Ергеней били по поселку немцы, а из Заволжья наша артиллерия и «катюши».

Позже я узнал, что здесь был стык армий: 64-ой – Шумилова и 62-ой  - Чуйкова, которые обороняли Сталинград. Поэтому именно сюда с таким остервенением рвались немцы.

В памяти осталось несколько самых тяжелых дней -  прорыв немцев через наш поселок. Это было уже в сентябре. В один из вечеров особенно много шло наших раненных бойцов к Волге. В поселке все еще горели уцелевшие дома, и в отсветах пожарищ особенно страшным было шествие окровавленных людей.

Мы вышли из своих щелей и подвалов, чтобы указать раненным спуск к реке и как-то помочь им. Вокруг рвались мины. И вдруг пожилой, заросший щетиной красноармеец, опиравшийся на винтовку, как на костыль закричал на нас мальчишек:
- Сейчас же уходите! Вас же порежет минами! Уходите!

А другой с окровавленным плечом и рукой остановился перед нашей мамой и стал уговаривать ее, что ей «надо бы с ребятами за Волгу».

- Здесь вы не выживите…

Но мама разводила только руками и отвечала.

- Куда нам? Нас бросили на погибель… - И, глядя на нас с Сергеем, добавила: - Как всем, так и нам…

В эти сентябрьские дни и ночи особенно много погибло людей. Однажды, перед самым вечером, видно немцы готовили очередной прорыв к Волге, нас бомбили так, что мы не выдержали и побежали из нашего рушившегося блиндажа. Первым выскочил Сергей, за ним мама и я. Раздирающий свист бомбы, и я вижу, как мама вскакивает в одиночный окоп, а за нею тут же ныряет красноармеец…

Волной взрыва меня швыряет к стенке обрыва, в овраге и я отключился. Очнулся в темноте от голосов людей…

В той стороне, где была мама, и боец проступает огромный вал вывороченного песка и земли. Сквозь расслаивающуюся дымку вижу брата Сергея и наших соседей Пуховых: Степаныча и его невестку Марию. Они с лопатами…

Мы откопали маму и красноармейца. Мама была контужена, а военный смертельно ранен в спину. Несмотря на гибель солдата, я еще раз убедился, что одиночный окоп, если нет прямого попадания, самое надежное укрытие для нас жителей. Они спасали не только военных.

Был случай. Когда солдатский окопчик уберег меня даже от залпа наших «катюш». Обычно их огненные снаряды неслись через нас за железную дорогу, где проходил фронт. А тут, почему то они вдруг ударили по поселку. Я шел от нашего разбитого, но еще не сгоревшего дома, к пуховскому подвалу, где соседи  приютили нашу семью. Было это вечером и многие вылезли из своих убежищ, чтобы подышать свежим воздухом перед долгой ночью. И вдруг впереди стали разрываться огненные снаряды от которых горела даже земля. Я не успел добежать до подвала и прыгнул в окоп, каких было немало нарыто военными на улице.

Ощущение такое, что я нырнул в горящую печь, и она захлопнулась за мною. Жгло спину, хотя я был в ватной фуфайке. Земля вокруг не только горела, но и плавилась, и мне казалось, лава вот-вот затопит мой окоп. Но он устоял и спас меня. Однако фуфайку пришлось выбросить.

Тогда погибло много жителей… все те, кто не успел добежать до своих убежищ и кому не попались, как мне, солдатские окопы…

8. Похороны Степаныча.
Все меньше оставалось людей в поселке. Они гибли каждый день, но никто их не хоронил. В лучшем случае их присыпали в разбитом блиндаже или подвале. Так мы с Серегой сделали, когда побежали «проведать» наших квартиранток-украинок в овраг.

В их блиндаж угодила бомба, и мы среди обломков и куч земли увидели лишь размозженную голову Паши. И узнали, что это она лишь по одежде. Постояли над развороченным блиндажом и присыпали убитых землей… Проведывать соседей мы бегали теперь всегда только с лопатами…

С верхней улицы, где уже почти не осталось домов, прибежал знакомый пацан и сказал, что ранен мой друг-одноклассник Костя Бухтияров. Утром он варил кашу в печурке (такие теперь были перед каждым блиндажом и подвалом), на руках у него была двухлетняя сестренка Катя, рядом разорвалась мина…

- У Кости сорок восемь ран! А Катька осталась целехонькой! – закончил свой рассказ парнишка.

Меня потрясло число ран, и я побежал к блиндажу Бухтияровых. Костя лежал замотанный в простыни и тихо прерывисто стонал. Я нагнулся к его искривленному муками белому лицу и тихо спросил:
- Неужели сорок восемь?

– Да-а-а, - выдохнул он и закрыл глаза.

На следующий день Костя умер. Его похоронили тут же, во дворе, расширив ту воронку от мины, которая его убила.
Однако одного человека, соседа Степаныча мы все же похоронили, по людски, как было положено до  войны.

Убило Степаныча в километре от дома, на передовой, где несколько ходячих, крепких стариков помогали военным рыть окопы.

Кто доставил его тело, я не видел, но, когда я вышел из подвала, он лежал пред входом на трех табуретках, завернутый в плащ-палатку. Набожная старушка Пухова решила похоронить мужа по всем православным канонам и наняла за продукты людей.

Пришли две старушки, тело обмыли, и они же стали отпевать покойного. К вечеру появились два старика-плотника, делать настоящий гроб. Я подсказал им, что в овраге лежат ящики от снарядов «катюш».

На наше счастье был перерыв в обстрелах. Мы принесли два ящика и плотники тут же соорудили «домовину») для Степаныча. Последнюю ночь покойник должен провести в своем доме и мы спустили Степаныча в подвал, где ютились от бомбежек.

Хоронить решили в овраге. Еще с вечера вырыли там могилу. А на утро возобновились обстрелы. По поселку били и немцы, и наши из Заволжья. Пришли старики-плотники. Заколотили гроб крышкой и увязали веревками,  вынесли из подвала. И поставили на те же табуретки. 

В одно из затиший мы четверо: впереди плотники, а сзади я и невестка Пуховых, перекинув через плечи веревки, ринулись с гробом со двора к оврагу. Но тут же нас накрыли разрывы.

Бросив ношу, мы упали, и наши руки и ноги сами стали рыть землю. В перерывах меж разрывами тащили домовину волоком. А когда добрались до обрыва, полетели кубарем в овраг вместе с гробом. Дотащились до могилы и увидели, что она полна воды.

- Ему теперь все равно, - перекрестившись, сказала невестка. –  Прости нас…

И мы опустили Степаныча в воду.

9. Страшная ночь.
После похорон хозяина мы всего несколько дней пробыли в пуховском подвале. Одна ночь была столь страшной, что мы не выдержали и  попросились в блиндаж к маминой знакомой на Верхнюю улицу.

Пуховский и наш дома были у самой Волги, и они, видимо, были отличными мишенями для наших заволжских батарей. По ним лупили не только немцы, но и наши. В ту сентябрьскую ночь мы думали, не доживем до утра...

Я забыл про всех в подвале. Свернувшись в калачик, скулил под койкой, и думал о том, что кровать спасет меня. Свод подвала обрушится, всех задавит, а я останусь жить… Так мне не хотелось умирать, что я уже не думал, о маме, Сереге, двоюродном пятилетнем брате Вадике. Он при каждом ударе заходился так в крике, что заглушал постоянно молившихся старух и женщин.  

Помню, один взрыв был такой силы, что все в подвале, вместе с моей кроватью поднялось,  а потом рухнуло, и меня обожгло огненной вспышкой.

На утро все увидели – там, где был двор наших соседей Грызловых, огромную воронку. На дне ее была вода.

- Такие бывают только от бомбы в тонну, – сказал нам военный.

  Я со страхом смотрел на громадную в полдвора яму. Она разметала Грызловский дом, похоронила блиндаж, где укрывалась не только их семья…

- Здесь даже прикапывать никого не надо, - тяжело вздохнула мама.

Мы постояли во дворе соседей. И пошли с нашими жалкими пожитками к Верхней улице.

10. Нас ранило…
В семье Горюновых, куда мы перебрались, тоже двое ребят. Витька учился на класс ниже меня. Младший (запамятовал его имя) года на два моложе Сергея. Но у них еще сердитая бабка Устя. Она гроза всех уличных мальчишек. Нам с Витькой напрочь запретила бегать по поселку.

- Пусть сидят в блиндаже! – строго приказала она моей и Витькиной мамам, - добегаются! Вот уже и Борисовых, и Сальниковых с Завгородневыми поубивало… Никого не осталось на нашей улице.

Однако в блиндаже можно «безвылазно» просидеть только ночь, а днем чтобы жить дальше нужно вынести мусор, «поганое ведро», сбегать в развалины «по-большому», принести из колодца воды (а они теперь пообвалились от бомбежек), узнать, что произошло за ночь в поселке. В общем, дел много…

Нас после «разведки» бабки Усти (она всегда выходит первая) выпускают. Сегодня «день приварка», к нашей еде всухомятку должны сварить кандер – жидкую кашицу из пшена или пшеницы, испечь лепешки, согреть побольше кипятка…

Наша обязанность с Витькой развести и поддерживать огонь в печурке. Она в метрах двадцати от блиндажа, в яме от взрыва тяжелого снаряда. Из-за того, что печки поначалу сооружали рядом с блиндажами погибло много людей. Главная беда – дым.

И мы с Витькой к нашей печке придумали, как бы сказали сейчас, ноу-хау. Из водосточных и других труб проложили дымоотвод аж за развалины Горюновского дома.

Однако нас с Виктором это не спасло. Мы еще толком не смогли развести огонь, как начался обстрел. Откуда летят снаряды можно определить по звуку, а от мин такое впечатление, что они падают прямо с неба.

 Короткий свист и почти одновременно два взрыва. Не сговариваясь, мы выскакиваем из ямы и летим к блиндажу через погорелье. Витька впереди, я у него почти на плечах. Вновь противный короткий хрюкающий свист и мы сваливаемся в блиндаж, катимся по ступенькам.

- Проскочили! – хохочу я, – только ногу сильно зашиб.

Поднимаемся. Но Витьке не до смеху. Он хныкает.

- Как мы летели! Прямо ласточкой! – хочу подбодрить друга.

Но он в рев. Иду за ним в блиндаж и на ходу сую руку к ушибленному бедру. Выдергиваю ладонь – на ней кровь. Все в блиндаже испуганно смотрят на нас…

Я нащупываю в онемевшем бедре липкую дырочку, в ней обрубок гвоздя. Но это не гвоздь. На окровавленной ладони тонкий, сантиметра в полтора-два, осколок мины. Чувствую в бедре режущую боль, нащупываю еще осколок, но вытащить нет сил, нога горит огнем.

Меня ранило! Но почему-то ко мне никто не подходит. Все возятся с Витькой. Он лежит на спине голый по пояс и я вижу на его груди три красных пятна. Из одного, под соском, выползает красный червяк и тут же расползается.

Наконец и меня кладут рядом с Виктором на нары…

11. Спасительный риванол.
Спасла нас с Виктором разбитая санитарная повозка. Она помогла выжить многим в поселке. И только не могла вылечить моего друга Костю.

Вскоре после той первой бомбежки «в окнах» между налетами (поначалу немцы бомбили строго по часам: пятнадцать-двадцать минут – бомбят, сорок пять-пятьдесят – перерыв) мы ватагой носилась по окраинам поселка в поисках съестного. У железной дороги из разбитых и сгоревших вагонов мы набили карманы, а кто и запазухи рубашек пшеницей. Бежали к дому, как  вдруг наткнулись на разбитую санитарную повозку, на котором был нарисованн красный крест..

Горки разбросанных хрустящих пакетиков с бинтами. Разбитые склянки и маленькие крепкие пузырьки с желтым порошком, блестящий медицинский инструмент.

Ребята выхватывали из куч, отливающие стальным блеском, хирургический инструмент, а я подхватив разорванный брезентовый мешок, стал напихивать в него бинты и уцелевшие пузырьки с порошком. Их было особенно много и я уже знал от военных, что им можно засыпать раны.

  Когда я ввалился со своей ношей в блиндаж, все одобрили находку. Мама зашила брезентовый мешок, и он с тех пор с нами «путешествовал» по блиндажам и подвалам.

Обработав наши раны водкой, тетя Нюра, Витькина мама, щедро засыпала их реванолом, а потом перепоясала нас бинтами из той санитарной повозки. Реванол оказался чудодейственным. Раны не гноились, а бинты не присыхали к ним, заживление шло быстро.

Нас только первые два-три дня не выпускали из блиндажа, потом мы стали выходить и постепенно, под благодушные окрики бабки Усти: «До свадьбы все заживет!», мы втягивались в наши обязанности.

Однако бегать я уже не мог, хромал, ходил с палочкой. У Виктора выздоровление шло лучше. Виктора я встретил уже лет через тридцать. Он работал шофером-дальнобойщиком и рассказал мне такую историю.

- В одну из поездок вдруг в груди оборвался осколок и начал путешествие по моим внутренностям. Теряя сознание, я еле добрался до поселка, где на мое счастье была больница. Меня на операционный стол, а осколок уже порвал плевру. Еще бы чуть-чуть и сыграл бы в ящик.

12. Германцы
Наша сталинградская эпопея оборвалась только через месяц после ранения. Немцы все таки прорвались через Купоросный к Волге.

Как всегда раньше всех вышла из блиндажа бабка Устя. И  вдруг с криком: «Ой, Боже, германцы!» ринулась назад.

Мы высунули головы из входа и увидели, что в нашем одиночном окопчике, свесив ноги, сидит грязный, замызганный мужичонка и что-то горланит. Здесь же перед ним ручной пулемет, с толстым стволом в крупных дырках.  Таких у наших мы не видели. Значит – немец.

Но уж очень он был не похож даже на тех карикатурных фашистов, каких видели в кино. На нем не было каски, темные волосы свалялись и свисали грязными косичками. Лицо в густой и пропыленной щетине. Только глаза человеческие, смеющиеся.

Увидев нас, он призывно замахал рукой и, прервав свою песню, закричал:
- Кнабэ, кнабэ! Ком, ком! – И стал рыться в карманах своего замызганного френча.

- Да, он, как свинья, пьяный, - услышали мы голос бабы Устьи. – Не ходите.

Но нас уже было не удержать. Высыпали из блиндажа и подошли к совсем не страшному немцу.

Он протянул Сергею конфетку в засаленной обертке. Но тот отдернул руку. Конфету взял младший брат Витьки.

Немец продолжал горланить и мы услышали, что он поет про нашу Волгу.

- Вольга, Вольга, майн мутер…

Немец начал доставать из своих бесчисленных карманов (меня поразило их множество) фотографии и стал показывать, тыча грязными пальцами: «Майн киндер, майн фрау».

Такой запомнилась встреча с первым немцем в этот день прорыва к Волге. А к вечеру все они ушли к Элеватору и Лапшину саду, куда отодвинулся фронт. Все-таки я успел разглядеть наших завоевателей. Вид у них у всех был не лучше наших бойцов: пропыленные, грязные, небритые. Только одежды на немцах больше и она добротнее. Вместо гимнастерок – френчи. На ногах короткие сапоги с коваными подошвами. Голенища раструбом, куда они суют гранаты с длинными ручками. У каждого ранец похожий на школьный, но только большой и с крышкой из мягкой телячьей шкуры с шерстью. Она же и подушка, когда немцы ложатся спать или отдыхать.

В тот же день мы узнали, что немцы увели рыть окопы крепких стариков и несколько женщин. Почти все они там погибли от огня заволжских батарей.

До нас дошли также слухи, что немцы «освобождаются от недружественного населения», им не нужны старики и дети, они обуза и их просто уничтожали на месте. Или выгоняли в тыловые села и деревни. Мы это поняли сразу, и стали готовиться к исходу.

 Я подсмотрел брошенные дрожки и мы с тетей Надей, младшей маминой сестрой (она вновь перебралась к нам с двумя детьми: пятилетним Вадиком и годовалой Люсей), пошли посмотреть, как мы сможем приспособить этот транспорт для выезда из поселка.

Я предложил перепилить дрожки и сделать двуколку. Из досок от снарядов «катюш» (только они и не сгорели в поселке) сбил ящик. В него мы можем погрузить барахло и малых детей.

Получилась отличная двуколка на манер египетских колесниц. И об этом я сказал всем родным! Мама сшила две шлеи для меня и тети Нади. И мы были готовы к отъезду…

13. Исход
А через день появились немцы и начали выгонять жителей к полотну железной дороги.  Ходили по поселку и предупреждали через переводчика «о расстрелах на месте в случае неподчинения».

 Это уже были другие немцы. Не те грязные, в засаленных и рваных мундирах, какие захватили наш поселок, а выбритые, подтянутые, в чистой форме, не принимающие никаких просьб и уговоров.  Холеный офицер ходил со стеком, и, когда ему показывали малых детей или раненных, он резко взмахивал стеком и кричал: «Век! Век!» И это без переводчика понимали все.

 К вечеру стали всех собирать за полотном железной дороги, в небольшой ложбине. Мы погрузили на двуколку вещи, а сверху усадили детей.

 Всего людей собралось немного больше сотни. Я высматривал в толпе знакомых и почти не находил. Из нашего восьмого класса, где училось 29 человек, увидел только двоих: Бориса Решеткова и Ленку Зуеву. Ленку еле узнал. Худая, с немытыми волосами, куда она все время запускала свободную от ноши пятярню и чесалась.

 Нельзя было поверить, что от нашего Купоросного, где жило больше тысячи семей, осталась эта несчастная горстка. Даже если немцам не удалось всех выгнать и там остались на погибель столько же больных и раненных. Все равно – это сотни. А ведь жили тысячи!

 Позже я узнал, что выгоняла нас «зондеркоманда», в обязанности которой входили «борьба с партизанами и нейтрализация мирного населения».

 Нас собирали четыре или пять солдат и офицер. Сейчас они ждали наступления темноты, чтобы погнать колонну в гору, через Ергени.

 Мы понимали, что они боятся не за наши, а за свои жизни. По светлу передвигающиеся люди могут попасть под огонь наших заволжских батарей.

 До ближайшего села за Ергенями – Верхней Елшанки, где немцы назначили первый привал и отдых колонны, было километров 10-12. И мы, с редкими остановками, шли целую ночь. Дорога ужасная: все время в гору и по песку.

Крики немцев «Гей, гей!», какими гонят скот, все время висели над нашими головами. Иногда, если тележки застревали в песке, солдаты обрывали крики, и помогали застрявшим.

Когда, наконец, добрались до первого большого привала, все повалились замертво на землю, хотя на тележке была постель и одежда.

 Мама поднялась на рассвете и пошла в село проведать наших знакомых. Перед переездом в город, мы год жили в Верхней Ельшанке, где отец работал в сельпо.

 Вернувшись, мама долго тревожно шепталась с тетей Надей,  а потом подошла ко мне.

 - Нам надо открутить гайку с оси колеса…

 Я, не понимая, глядел на нее. Но она, приобняв меня, повторила:
 - Так надо. Сможешь?

 - Смогу. Но тогда колесо упадет…

Подошла тетя Надя и оборвала наше перешептывание.

- Нам надо отстать от колонны, чтобы попасть к дедушке в Гавриловку. А куда они нас гонят - неизвестно. Гайку отдашь мне. Я ее спрячу…

Я понял их замысел, но не до конца. Когда немцы криками нас подняли, гайка была уже наполовину отвинчена, и теперь мне нужно было следить, чтобы она не потерялась.

Мама и ее сестра впряглись в шлейки, а я подталкивал двуколку сзади и не сводил глаз с гайки. Так мы проехали с километр. Колесо все больше болталось, и я, отвинтив гайку совсем, отдал ее тетушке. Та спрятала ее под свою одежду. Через несколько минут случилась «запланированная авария», колесо слетело. Я побежал искать «потерянную» гайку. Нас обтекала колонна.

Когда вернулся обратно, колонна уже проходила мимо нашей охромевшей двуколки. Женщины развязывали веревки, а над ними стоял офицер со стеком и кричал: «Шнель! Шнель!»

Я развел руками и показал пустые ладони. Немец, зло взревев и стегнув по спине маму, пошел догонять колонну.

Так мы, и на этот раз, спаслись от верной гибели. Уже у деда в Гавриловке узнали, что колонну где-то под Карповкой загнали на ночь в дощатый сарай, где раньше хранилась колхозная сельхозтехника, и всех сожгли.

Этот слух подтвердили Решетковы. Мама успела шепнуть им, что колонны стариков и детей немцы сжигают и расстреливают. И они, как и мы, спаслись…

В том, что это правда, мы убедились по пути к деду в тот же день. Дважды на разъезженных дрогах, мы натыкались на трупы людей, превращенных колесами и гусеницами тяжелых машин, танков и самоходок и листы жести. Вселенская степная пыль и жара цементировали листы из людей, и они гремели под немецкой техникой. По обрывкам одежды было видно, что давили не только наших солдат, но и мирных жителей.  

И еще одно увиденное потрясло нас. В степной лощине, вокруг небольших озерцев от пересохшей речки Караватки, немцы строили целый город землянок и блиндажей для зимовки своей армии. Они понимали, что в разбитом дотла Сталинграде, им жить негде. Была у них надежда еще на южную часть города: Бекетовку, СталГРЭС и Красноармейск. Их не жгли и почти не бомбили. Оставляли для зимовки. Но взять их так и не смогли… И теперь немцы зарывались здесь в землю.

Потрясло нас и такое. Когда подходили к Гавриловке, то в ровной, как стол, степи, на сколько хватало глаз, увидели гигантское воинское кладбище. Скорее несколько, объединенных в одно, от которых брала оторопь. Бесконечные шеренги могил и березовых крестов с касками на холмиках земли.

Такие могилы я видел и в самом Сталинграде, сразу после окончания боев. Они были и в садике перед площадью «Павших борцов», и рядом со знаменитым универмагом, где пленили Паулюса. Именно здесь, вроде бы, Гитлер обещал построить пантеон и хоронить всех немецких солдат, павших под Сталинградом.

14. Беседы сталинградцев.
Тридцать четыре года спустя судьба свела меня с двумя знаменитыми «сталинградцами» - Константином Михайловичем Симоновым и Василием Ивановичем Чуйковым. Свела в не совсем удобном, но располагающем к общению месте – больнице, тогда Четвертого медицинского управления на Мичуринском проспекте.

До этого был знаком только с Симоновым, но шапочно, по роду службы. А тут почти целый месяц в замкнутом пространстве многоэтажного здания, с бесконечно длинными коридорами и номерами палат и медкабинетов.

У нас «ходячих» была отрада – прогулки по огромному, тогда еще полуголому двору. Переговорили о многом, но главными были Война и Сталинград. И особенно тогда, когда в нашим беседам подключался маршал.

Правда, ему реже разрешали покидать палату, но когда Василий Иванович выходил, он искал нас, видимо, по той же причине, что и мы его.

Прославленному военачальнику, знаменитому писателю и мне, было что вспомнить и о чем поговорить.

Помню, я рассказывал о своей боли, гибели сталинградцев и беженцев, приводил те ужасающие цифры убитых жителей, и убитых не только немецкими бомбами и снарядами, но и нашими заволжскими батареями.

Обращаясь к Василию Ивановичу, я утверждал, что наши «катюши» и тяжелая артиллерия из-за Волги дожгли и порушили в Сталинграде то, что не смогли уничтожить немцы.

Маршал снисходительно смотрел на мои наскоки и по большей мере молчал или отвечал общими фразами: «А что ты хотел? Война…», «На ней убивают…»

И только раз, когда я, видно, переборщил со своими докуками, Василий Иванович сердито ответил:
- Когда переправлялась дивизия Родимцева через Волгу, она потеряла почти половину своего состава. Но это нужно было… Иначе… - Он болезненно закашлялся и вынул платок.

  В молчании мы проводили Василия Ивановича до подъезда. А потом, когда остались одни, Симонов, глядя на меня нарочито-осуждающим взглядом, подначивая, спросил:
- Ты хоть знаешь, что он был генералом КГБ? Начиная с Китая… Советником у Чан Кайши.

- Догадываюсь, - в тон ему ответил я. – Других туда в таком ранге не пускали…

Были случаи, когда мы с Василием Ивановичем гуляли без Симонова. К сожалению, я не записывал тогда наши беседы и сейчас, задним числом, боюсь их реконструировать. Поэтому рассказываю только о том, что помню наверняка.

Когда прохаживались вдвоем, спросил у Василия Ивановича, почему Симонов так скудно говорит о Сталинграде.

- А что ему рассказывать? Он ведь и был у нас всего раз! И то несколько часов… Звонит мне из Ям  твой однофамилец Андрей Иванович Еременко и просит принять гостя и обеспечить его сохранность. Переправа у нас только ночью  на катерах и лодках. Дал команду. Выяснилось – едет к нам Симонов. Гость серьезный, в любимчиках у Сталина… Ну, мои ребята постарались. Доставили, как стемнело, через Волгу, и провели его, где можно, по передовой. Мужик оказался не робкий. Даже сдерживать пришлось. Пока Константина Михайловича водили там по позициям, здесь приготовили ужин. Еще с вечера ребята настреляли казары. Как раз летел через Волгу этот черный гусь.

Ужин. Жаркое. Выпили водки и к рассвету, тем же порядком переправили гостя на левый берег…

Спросил у Василия Ивановича, что он думает о симоновской сталинградской повести «Дни и ночи»? Он сказал, что прочитать удалось только после войны. И на уточняющий вопрос «Как?» ответил:
- Ну, это же художественное сочинение.

Помню, я рассказывал Чуйкову, как мы, уцелевшие подростки, вместе с красноармейцами вытаскивали из развалин трупы наших и вражеских воинов, грузили их на гигантские, похожие на открытые вагоны, трофейные машины…

Василий Иванович слушал внимательно, расспрашивал. Его оживление, видимо, объяснялось тем, что самого к тому времени уже не было в Сталинграде. С войсками он ушел на Запад.

Такую заинтересованность в моих рассказах я наблюдал и у других воевавших в Сталинграде. В том числе и у Виктора Некрасова, раненного на Мамаевом кургане и еще до окончания боев отправленного в заволжский Ленинск.
Когда гулял с Василием Ивановичем только вдвоем, спешил разрешить все свои больные вопросы Сталинграда. Помню, когда рассказывал ему, какие две громадные ямы, похожие на котлованы под фундаменты многоэтажек, были вырыты с помощью взрывчатки на  Мамаевом кургане, и мы, подростки, под крики однорукого майора: «Зеленая шинель – налево! Серая – направо!» таскали в эти ямы обледенелые трупы, Чуйков сказал:
- Я тоже туда, к моим ребятам попрошусь…

Тогда же я сказал Василию Ивановичу, что многим воевавшим в Сталинграде не нравится мемориал на Мамаевом. Слишком помпезный. Да и курган не тот стал, каким был в войну.

- Нам писали в газету письма фронтовики, когда он строился. Да и автор лучшей книги о войне «В окопах Сталинграда» Виктор Некрасов говорил об этом…

Василий Иванович долго мочал. И я уже подумал, что он, как часто бывало, не хочет поддерживать этот острый разговор. Но потом он твердо сказал:
- Нет! Мемориал был нужен. И именно такой величественный. Слишком много здесь полегло людей. Ты же сам все видел и говоришь… - И он мягко придержал меня за плечо.

Чуйков почти на тридцать лет был старше меня и обращался ко мне на «ты», подчеркивая свое отцовское расположение.

Тогда же я спросил его: «А правда ли, что Вучетич лепил скульптуру бойца с гранатой на мемориале с вас, Василий Иванович?»

- Да, - кивнул он, - голову и торс с меня…

За месяц пребывания в больнице, встреч и бесед было не меньше десятка. Говорили о многом. Но в памяти остались только сталинградские темы. Я донимал маршала своей болью. Говорил, что из нашего восьмого класса, где училось 29 ребят, осталось только восемь. В четырех центральных районах города была проведена перепись сразу по окончанию боев. Осталось только 1448 живых. А проживало здесь более ста тысяч…

Досаждал я и другими цифрами страшных потерь моих земляков, и, наверное, переборщил. Это было при Симонове, и, помню, он сделал сердитое замечание:
- Ты, Володя, все время ищешь виноватых… Здесь их нет!

Наступило неловкое молчание. Что говорил маршал не помню… Возможно, по-отечески сглаживал остроту…

Встречи и беседы с Василием Ивановичем естественно оборвались, как только кончилось наше пребывание в больнице на Мичуринском. 

С Симоновым было проще. Мои наскоки он отбивал хлестко. На мои вопросы: «Почему у нас человеческая жизнь ценится так низко? А часто и совсем никак!», он отвечал: «Подумай сам! Историю изучал?»

- Война помешала, - не сдавался я. – Слишком много в России людей. И они всегда были в придачу к земле. Вот она ценилась! А люди, так, мертвые души…

Симонов с насмешливым удивлением смотрел на меня, понукая взглядом говорить дальше. Но меня уже понесло.
- Умирать русские умеют… Даже дети. Я это видел. А вот жить?

Константин Михайлович долго молчал, а потом отозвался:
- Научимся и мы жить, а не только умирать. Война многому научила.

С Константином Михайловичем встречались почти каждый день и наши беседы, как мне казалось, переросли в дружеские. После больницы наше общение продолжалось еще несколько лет, когда я работал в издательстве. Встречались вплоть до его кончины.
 
16. Вместо эпилога.
Если правда, что судьба человека – это суд Божий, то Всевышний распорядился так, что через тридцать пять лет я попал в ту же больницу на Мичуринском. И пробыл здесь так же – почти месяц.

К счастью, оказался ходячим. Гулял по тем же дорожкам разросшегося парка. Но все было уже по-другому. Как и многие, бродил в одиночестве, без желания входить с кем-либо в контакт. И дело было не только в том, что изменился сам, изменилось Время.

Живем в другой стране, не чувствуя ее под собой.

Больница вернула меня к тем разговорам, которые я вел здесь с двумя «сталинградцами». Даже вспомнил ту лавочку, на которую часто присаживался на весеннем солнцепеке Василий Иванович Чуйков…

А потом больничные дорожки привели в разоренный войною Сталинград. Я перебирал в памяти наши разговоры тех давних лет и спрашивал себя: «Неужели тогда не заходила речь о том, что так волнует меня сейчас? Почему в моем городе нет даже самого маленького памятника мирным сталинградцам?»

Верующие могли бы предложить построить часовню или церковь. Даже не одну, учитывая длину города. Их можно сооружать в любом месте. Но самой кровавой была северная часть Сталинграда.

А вот памятник мирным жертвам войны должен стоять обязательно в центре. Именно здесь погибло больше всего жителей. Они были навсегда похоронены под развалинами многоэтажных домов. Их трупы строители находили в течение десятилетия после окончания войны.

Летом 1952 года разбирали развалины многоэтажного дома на Привокзальной площади. В части необрушенного подвала обнаружили высохшие мумии умерших от голода и холода жителей: детей, женщин, стариков и одного красноармейца. В подвале, видимо, был склад продуктового магазина, и люди могли еще прожить несколько месяцев до наступления холодов. Страшно представить мученическую смерть этих заживо погребенных несчастных сталинградцев… Мне кажется, и сейчас слышу задохнувшихся в крике детей…

В Сталинграде погибли сотни тысяч, большая половина жителей, а в городе нет места, где их внуки и правнуки могли бы скорбно склонить головы в их память.

Если бы меня спросили, где должен быть этот памятник, и что в нем следовало бы отобразить, я бы ответил:
- На Привокзальной площади, на месте довоенного фонтана с хороводом скульптур детей вокруг крокодила. Сейчас оно закатано асфальтом. А сразу после окончания боев на это место нельзя было смотреть без страха и сердечной боли. Изуродованные «дети» с оторванными руками и ногами, разбитыми головами выражали картину порушенного детства.

Невинно убиенные дети, их матери и старики, разделившие с ними судьбу, обязательно должны быть отображены в будущем памятнике беженцам и сталинградцам.

Обсудить на форуме

Статья опубликована :

№16-17 (6319) (2011-04-27)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
5,0
Проголосовало: 3 чел.
12345
Комментарии:
29.04.2011 01:35:58 - олег александрович ширяев пишет:

Битва за ИМЯ "Сталинград"

Стервятники Рихтгофена слетались с десяти сторон в одну единственную точку с именем «Сталинград» на разных эшелонах. Такими их тогда запомнили мы, дети Сталинграда. «Главная задача… добиться падения Ленинграда. Главная операция… разбить русские войска, расположенные в районе Воронежа для овладения Кавказом… Следует пы¬таться дойти до самого Сталинграда, или вырвать его из числа промышленных центров и узлов сообщения, подвергнув действию нашего тяжёлого оружия» – Директива Гитлера. С 23 августа по 14 сентября 1942 года на город было сброшено 3750 тонн авиабомб. «Общие безвозвратные потери населения Сталинграда на 32,2 % превышают аналогичные потери населения Хиросимы от атомной бомбардировки» Татьяна Павлова. Эта битва стала символом борьбы двух враждебных миров. «Утверждение Гитлера, что остаётся взять Сталинград, чтобы перерезать последнюю и крупнейшую транспортную артерию русских – Волгу, было неубедительным, ведь немецкие войска стояли уже у самой Волги» – генерал пехоты Курт фон Типпельскирх. Замысел фюрера, судя по генеральским мемуарам, так и не мог тогда быть понят ими. «Гитлер не мог успокоиться, не захватив последний клочок земли, называвшийся Сталинградом» – генерал Ганс Дёрр. Не нужны были ему ни груды кирпича, ни Волга – только «магия имени» этого города волновала его воспаленное воображение. «По мере того, как атаки одна за другой отбивались, психологическое значение боёв за этот город возрастало. Оно многократно усиливалось самим названием города. Сталинград был вдохновляющим символом для немцев, особенно для их фюрера. Сталинград загипнотизировал Гитлера до такого состояния, что он начал пренебрегать стратегией и перестал думать о будущем. Этот город сыграл для немецких войск более роковую роль, чем Москва» – историк Б. Лиддел Гарт. Машина адская гремела, не смолкая много дней. «Гитлера привлекал Сталинград. Само название города бросало ему вызов. Этот город стал магнитом, притягивающим к себе основные усилия германской армии и авиации… С точки зрения военных, Сталинград осенью 1942 года утратил своё значение» Уинстон Черчилль. «Немалую роль в борьбе за Сталинград сыграло честолюбие Гитлера. Овладение городом, который носил имя Сталина, произвело бы определённый политический эффект и создало бы ореол победителя лично Гитлеру» - генерал-полковник А. Тарасов. 1 000 000 немцев, австрийцев, итальянцев, румын, венгров, хорватов, западных украин¬цев, пришедших за своей добычей на самый край Европы, пытались стереть с карты и из памяти человечества имя Сталина. Они, как гигантские волны – 162 дня и ночи, обрушивались огневым валом на узкую береговую полосу и, каждый раз, откатываясь назад, оставляли трупы - «нагие и мёртвые». Мир слушал «Пульс Сталинграда» – восемь немецких атак в сутки: авиация, артиллерия, танки, пехота. После статьи «Битва за Имя «Сталинград» откликнулся на эту тему в «Литературной Газете» Александр Зиновьев: «В 1942 году, когда немцы начали штурм Сталинграда, мой сослуживец сказал, что Сталинград, наверное, сдадут. Я возразил: «Не сдадут, ни в коем случае!» Он спросил, почему я так уверен. Я ответил: «Потому что он называется Сталинград». «А если бы он назывался Царицын, то сдали бы?» - спросил мой собеседник. «Да, - ответил я, - сдали бы». Лишь много лет спустя, став профессиональным учёным, я смог в достаточно ясной форме выявить смысл моего утверждения. Но в те военные годы никакое разъяснение тут и не требовалось. Уверенность советских людей в том, что Сталинград не сдадим, была настолько сильной, что она стала одним из важнейших - если не самым важным! – факторов обороны его. Аналогично – с Ленинградом. Если бы он назывался Санкт-Петербургом, просто Петербургом или Петроградом, его сдали бы. Но город, названный именем Ленина, должен был устоять любой ценой. Любой ценой!.. Война 41 – 45 годов была освободительной и Отечественной, россияне сражались за Родину? Но за какую Родину? Вот в чём вопрос. В годы войны ни у кого в мире, за редким исключением, не было на этот счёт никаких сомнений: подавляющее большинство советских людей сражалось за советскую – подчёркиваю – советскую! – Родину. ... Россия и коммунизм существовали не наряду друг с другом, а в единстве». Нас Гитлер убивал за наше Имя «Сталинград». Новой советской реальности давались новые имена. Особенно заметна эта связь была в переименованном Царицыне. Новое имя города определило выбор места ключевого форварда индустриализации – СТЗ. Тогда таких индустриальных «Сколково» было построено 900 за десять лет по всей стране. При каждом создавались втузы, ремесленные училища и даже города. На улицах Специалистов возводились дома Красной Профессуры. Гитлер, в отличие от своих генералов, сразу же оценил психологическое воздействие неожиданного захвата Сталинграда и последующее событие – замену Имени или его уничтожение, чтобы изменить реальность в свою пользу. Ради переименования Сталинграда, он поставил на кон судьбу третьего рейха, жизнь и смерть миллионов немцев и их союзников. Начав поход на Сталинград с 12 дивизий, довел число их в январе до тридцати пяти. Амбиции Гитлера становятся понятными в системе мифологем, господствовавших в руководстве третьего рейха. Гитлеру нужно было только имя «Сталинград». Львов уже был им переименован в Лемберг. После завершения смоленского сражения, Гитлер обещал генерал-фельдмаршалу Фёдору фон Боку, переименовать тысячелетний Смоленск в «Бокбург». Ленинграду он намеревался возвратить немецкое имя «Sankt-Petersburg». Замена имени вождя советского народа в названии города, на своё имя, означало бы полное подавление воли русских к сопротивлению. Именно такой, знаковой подменой понятий, можно было бы сильнее всего воздействовать на мобилизационное сознание советского народа, дезориентировав его. Спасли страну два эти не покоренных знаковых города–символа. Их несгибаемость развенчала миф о непобедимости вермахта. Не сломленной на севере, стояла «колыбель Революции» - город с именем Ленина. Поэтому овладение городом, носящим имя Сталина, затмило бы поражения под Москвой и Ленинградом, укрепило бы союзников и деморализовало противников. После их падения «славянский вопрос» - об уничтожении 30 миллионов славян, был бы решен окончательно. «В начале 1941 года в замке Везельсбурга, ещё до начала похода на Россию, Гиммлер говорил, что целью похода на Россию является истребление славянского населения до 30 миллионов…» - заявление генерала СС Эриха фон Бах-Зелевского на Нюрнбергском трибунале, 07.01.1946 г. Магию имени «Сталинград» понимало и высшее командование Советской Армии, навязав Паулюсу пятимесячное сражение. Они знали истину этого места – его Имя. Города уже не было, заводов не было, Волга перестала быть судоходной из-за обстрелов и потопленных судов. В городских районах прятались чуть более 1000 человек мирного населения. После слов Гитлера «нас никто не сдвинет с этого места», произнесенных 30 сентября 1942 года, демагог в своём экстазе нашёл бессмысленный и гибельный выход в удержании любой ценой захваченных позиций. Для наших полководцев стало ясно – Паулюс из Сталинграда не уйдёт. Фридрих Паулюс и 22 дивизии его 6-ой армии оказались прикованными к Имени этого города. И само это Имя будет стрелять в них, пока не настигнет каждого. «Поражение под Сталинградом повергло в ужас, как немецкий народ, так и его армию. Никогда прежде, за всю историю Германии, не было случая столь страшной гибели такого количества войск» - генерал-лейтенант Вёстфаль. Сталинград выстоял в 1942 году, принеся миру Надежду. Гитлеровская десталинизация закончилась в воронке от снаряда у стен Имперской канцелярии по Вильгельмштрассе, 77. Слава Богу, нашлись в тысячелетнем Рейхе две последние канистры хорошего, не синтетического бензина.

27.04.2011 17:08:45 - юрий дмитриевич шатунов пишет:



И памятники поставить и имя городу вернуть. Выживем в нынешнем лихолетье, все сделаем, не устоим - никому наша память нужна не будет.

27.04.2011 16:15:54 - Алексей Фёдорович Буряк пишет:



Побольше таких публикций... burur@mail.ru


Владимир Н. ЕРЁМЕНКО


Выпуски:
(за этот год)