(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Человек

Уходящие

ОЧЕРК НРАВОВ

У любой оборвавшейся жизни, какой бы незаметной она ни казалась, есть свой сокровенный смысл

Фото автораЗдесь у меня всегда возникает ощущение, будто я оказался в неизведанной земле (TERRA INCOGNITA), где люди, хоть и говорят на понятном языке, какие-то иные. Из другого времени.

Зимой они, кажется, только и делают, что целыми днями топят печи, таская в дом из-под навеса охапки дров, заготовленных летом. За водой ходят к колодцу по «окопам», прорытым в снежных заносах – до плеч. Газ здесь привозной, в баллонах. Участковый – один на несколько деревень. Медпомощь – если дозвонишься до райцентра.

Летом здесь и во всех окрестных деревнях многолюдно – съезжаются дачники. Для горожанина, знающего сельскую местность только по шестисоточным дачным посёлкам или – по коттеджным поселениям, отрезанным от окружающего мира трёхметровыми заборами, наша деревня (в 168 километрах от Москвы), с её сохранившимся укладом и обычаями – и в самом деле TERRA INCOGNITA, которую, судя по всему, ждёт судьба затонувшей Атлантиды. Давайте всмотримся в неё, пока она ещё здесь, с нами.

ДОМ В НАСЛЕДСТВО
Возвращаюсь с рыбалки. Тропинка, попетляв по берегу Клязьмы, вливается в посёлочную дорогу, а дорога – в деревенскую улицу. Дребезжат примотанные к велосипеду удилища. Улица здесь идёт на подъём, и я спешиваюсь как раз возле бревенчатой, залатанной кусками жести, покосившейся избы Внука Варяга (так её стали называть после визита музейщиков из Владимира). Вижу: на её ветхом крыльце кучкуются разомлевшие от выпивки мужички. Окликают, мягко окая:
– Много наловил-то?

– Да почти ничего. Полдесятка окуней.

– На ушицу хватит, – улыбается щербатым ртом хозяин избы, тот самый внук, пожилой бобыль Женя Малах, к которому приезжали из музея.

Ольга Петровна КотковаЕго дед Григорий Корнев в начале минувшего века служил на знаменитом крейсере «Варяг» артиллеристом-наводчиком. Когда после отчаянной битвы крейсер потопили, Корневу и другим уцелевшим русским морякам японцы, уважавшие воинское мужество, не дали утонуть – выловили. Продержали в плену некоторое время и отправили домой. Корнев, вернувшись в родную деревню, все оставшиеся годы плотничал-столярничал, о морском сражении почти ничего не рассказывал, песню про «Варяга» («Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг» /, Пощады никто не желает…») петь не любил. По рассказам стариков, был он среднего роста, но очень крепким (жилистым), владел топором и прочим инструментом виртуозно. Умер в 42-м. Музейщики же спохватились много лет спустя и, погостив у его, уже пожилого внука, увезли целую пачку разноформатных, выцветших до прозрачной желтизны фотографий. Обещали прислать копии, да, видно, забыли, о чём бобыль Женя, выпив, очень горюет.

Иду дальше, толкая велосипед. Останавливаюсь возле бетонного столба с навесной телефонной будкой, извлекаю из походной сумки фотоаппарат. Иду к придорожному колодцу – он в десяти шагах. Это не просто колодец, это чудо, сотворённое местными резчиками по дереву. Его сруб обшит кружевной дощечкой, а двускатная крыша покрыта наплывающими друг на друга, узорчатыми тесовыми пластинками. Ему много лет, резьба уже где-то осыпается, но любоваться им можно без конца.

Давно собирался его сфотографировать и вот наконец щёлкаю затвором. И вижу, как от крыльца соседнего дома, возле которого высится пирамида кирпичей и досок, идёт ко мне широкогрудый человек в тельняшке – незнакомец, недавно приехал. Улыбается, кивает в сторону колодца: «Красота, да?!» Смолистый чуб дыбом, глаза блестят. В говоре никакого оканья, хотя родом отсюда. Выветрилось. Рассказывает: уехал давно, подростком, исколесил Россию, побывал и за её пределами, и вот полжизни прошло – вернулся. Позвала мать – незадолго до смерти. Получив в наследство обветшавший дом, решил его подремонтировать. И – увлёкся, стал перестраивать капитально. Но комнату, увешанную пучками сухой травы, как утверждают – целебной, оставил нетронутой.

– Бабка в той комнате всю жизнь прожила и – мама. И я там рос. Что-то там такое, родительское, осталось. Какая-то аура!..

На стене он хочет повесить, как раньше было принято, застеклённую рамку с набором семейных снимков, большей частью – чёрно-белых, из тех времён, когда родители были молодыми. Пусть их глазами жизнь минувшая смотрит на жизнь нынешнюю – такую сумбурную, что и не поймёшь, кому она в подарок, а кому в наказание.

ВИШНЯ В БЕЛОМ
Петровна, соседка наша, стала слепнуть на 87-м году жизни. Тускнели солнечные её дни, заволакиваясь преждевременными сумерками. Нас узнавала по шагам. Спрашиваю, остановившись в дверях:
– Ольга Петровна, а здесь меня видите?

Она, с годами огрузневшая, сидит у кухонного окна. Лицо улыбчивое. Медлит, всматриваясь в гостя, стараясь быть точной в своём ответе:
– Вижу, но вроде как тень. Да что говорить, года-то вон какие. Садитесь, чай у меня готов.

Голос у неё протяжно-певучий, с ласковым оканьем, словно бы пропитанный радостью встречи и ожиданием хороших новостей. Всякий раз, услышав его, спохватываюсь: опять диктофон не захватил – записать бы надо, это ж не разговор, а пение.

Дом у неё старый, бревенчатый, поднял его её отец в самом начале прошлого века, то есть больше ста лет назад; на коньке крыши – скачущая жестяная лошадка. Двор почти весь в грядках, на задворке – запущенный сад, яблоневый и вишнёвый, теснимый дикими кустами тёрна. Летом в нём, оглашая окрестности писком и щебетом, кипит птичья работа, умолкающая к сумеркам, когда наступившая тишина словно бы прислушивается к многоступенчатым трелям и звонкому щёлканью соловьёв.

В доме, минуя кухню, где протекает дневная жизнь Петровны – между столом, посудным шкафчиком и обширной русской печью, попадаешь в большую светлую комнату; во всех здешних домах её называют передней. В её углу икона Николая Угодника, над комодом, почти во всю стену, клеёнчатый коврик с не тускнеющим уже много лет изображением синего озера, обрамлённого какой-то не здешней, ярко-зелёной растительностью.

Этот коврик впервые я увидел в начале 70-х, когда у нас с Людмилой родилась дочь Наталья, и мы привезли её, полуторагодовалую, на лето в Погост, родную деревню Людмилиных деда и бабушки, похороненных на местном кладбище. Дом их не уцелел, поэтому жили мы тогда у дальних родственников, а к Ольге Петровне Котковой, красивой статной женщине, всегда приветливой, приходили в гости – она была самой близкой подругой Людмилиной мамы.

И вот, бездну лет спустя, сидим на кухне, чай пьём. – Молчановы-то корову продали, – сообщает Петровна главную на этот час деревенскую новость, нашаривая на столе неуверенной рукой, усеянной пигментными пятнами, блюдце с кусковым сахаром. – Осталась на всю деревню одна, у Зайцевых. Ну, да, тяжело оно, в старости-то, за скотиной ходить…

Новость огорчительная. Восемь лет назад, в 2003-м, когда мы обзавелись своим домом по соседству с Ольгой Петровной (она и подсказала, что продаётся), коров было больше десятка; тогда парного молока хватало всей ребятне. Теперь покупаем обычное, привезённое автолавкой, подозревая, что всё оно – из порошка.

В коридоре (здесь говорят – «на мосту») чьи-то шаги. Чмокнула кухонная дверь. Пришли две гостьи, с другого конца деревни, улыбчивые, говорливые. Петровна – по привычке, сохранившейся с давних лет, – кличет их девчонками, хотя им обеим под шестьдесят. Садятся, выгружая на стол гостинцы – конфеты, привезённые из Москвы. Гремят блюдцами. Рассказывают: уговорила их знакомая сходить на фотобиеннале, так выставка называется, а там по стенам, на снимках, одни только голые женщины.

– В бане, что ль?

– Да нет. Позируют. И у одной из ягодиц гусиное перо торчит.

– Зачем?

– Наверное, чтоб народ заманить.

Смеются. Одна из них роется в сумке, достаёт книжку в зелёном переплёте.

– Наш краевед написал, местный, из Заречного, Сергей Иванович Родионов. Тут такое, чего мы и не узнали бы никогда!

Пересказывают. Деревня Погост, оказывается, названа от слова погостить, потому что в старину сюда, в самое живописное место на Клязьме, со всех окрестных сёл народ съезжался на ярмарку. Гостил! И ещё: нашёл Родионов в летописях описание битвы Евпатия Коловрата с ханом Батыем и выяснил: случилось это именно здесь, зимой 1237 года, под Городком. Так в нашей деревне называют остатки древнего городища – вал на темени холма, поросший старыми дубами, откуда открывается вид на заречные Мещёрские леса.

– То-то это место так всех притягивает, – замечает Ольга Петровна.

Про Городок она говорит часто и с любовью, речь её с округлым оканьем льётся неторопливо, словно она всматривается в возникающие в её воображении живые картины. Вспомнила, как на Троицу деревенские парни и девчонки бегали на Городок – костры жгли, песни пели да танцевали под гармонь. Из окрестных деревень Жохово, Цепелёво, Копнино собирались. А во время войны, когда всех ребят на фронт взяли, там, на Городке, устроили для деревенских девчат стрельбище – местный военкомат готовил их «в снайперы». И её, Ольгу, тоже. Стреляли по мишеням из длинной винтовки. А потом в 45-м, 9 Мая, занятия вдруг отменили. Насовсем. Сообщение пришло – Победа! Радость, конечно, была, но и – слёзы, очень уж много народа с фронта не вернулось. Оказались девчата, вот такие же, как она, Ольга, без женихов. Поразъехались кто куда счастья искать, а она осталась: училище окончила, счетоводом в поссовете работала да племянников, живущих неподалёку, через один дом, воспитывала, а потом уже и – детей их.

К Ольге Петровне и раньше ходили, особенно – по праздникам. Чем-то её дом притягивал. Тем, я думаю, что житейские ситуации, в которых добро и зло сплетаются в один неразличимый клубок, становились после разговоров с ней понятнее. А сейчас пошли, не дожидаясь повода. Может быть, потому, что она удивляла всех своим отношением к близкому своему уходу. Чаще ведь человек в таком состоянии становится брюзглив и капризен, она же оставалась той же – участливой, терпеливо-деликатной, способной вникнуть в чужую беду и чем-то помочь, хотя бы советом или утешением, звучащим почти как старинный зáговор, с песенной мелодичностью.

Говорить же с ней можно было обо всём. Она за долгие свои годы всего нагляделась. Помнит, как при Сталине в колхозах работали за палочки – трудодни, на которые без приусадебного участка было не прокормиться, как при Хрущёве облагали налогом каждую яблоню, и потому хозяева стали их вырубать, как при Брежневе ездили на электричке в Москву за гречкой и колбасой. А про то, что сейчас происходит, говорит с недоумением – хотели ведь как лучше и такое творят!..

У неё первой скапливаются окрестные новости, она сообщает их с сочувствием или негодованием. Именно у неё, когда часто стал бывать в деревне, я узнал, что дояркам на местном молочно-товарном комплексе платят не больше восьми тысяч, а телятницам – четыре. Что дельные мужики-механизаторы, посаженные в долгие зимние месяцы на ставку в четыре тысячи, ринулись в Москву устраиваться охранниками (сутки через трое). Что кто-то из них в те трое свободных суток, влившись в возникшие здесь бригады, вкалывает на строительстве домов и дач, а кто-то в эти дни беспросветно пьянствует, забывая профессию, семью и самого себя.

И всё-таки пришло время, когда заходить к Ольге Петровне стало тяжело. Тяготила мысль о том, что к ней, прожившей свою нелёгкую жизнь деревенской праведницей, судьба оказалась неблагодарной. Поселилось у неё молодое семейство – её внучатая племянница с молодым мужем и ребёнком. На старом комоде появился круглый аквариум с красными рыбками, под потолком – клетка с волнистыми попугайчиками, стрекочущими без умолку, за печкой – супружеский диван и детская кроватка, а под иконой, на тумбочке, – телевизор и музыкальный центр, от которого тянулись проводки к четырём динамикам по углам комнаты.

Ей, передвигавшейся по дому на ощупь, такое присутствие было, конечно, большим подспорьем – молодые и печь топили, и к автолавке бегали. Но как же досаждали частыми ссорами и грохочущей музыкой, от которой некуда было деться, – она слышна была даже в нашем доме. Людмила, после крутого с ними разговора (выключали музыку сразу же), уводила Ольгу Петровну, и та, вздыхая, сетовала: «Вот уж не думала, что доживу до такого».

К этому времени глаза её перестали различать даже тени. Как-то в тёплый майский день Людмила привела её к нам, усадила в шезлонг у крыльца, накрыла переносной столик – к чаю. И рядом села. За сетчатым забором звенел птичьими голосами пышный Петровнин сад.

– Вишня-то моя там как, цветёт? – спросила Ольга Петровна.

– Вся в белом, к нам через забор осыпается. И яблони твои белым облеплены. И тёрн.

Рассказывала ей Людмила про то, что вокруг – про шмелей, гудевших над золотыми головками одуванчиков, про коршуна, кружившего над Городком, про бледно-зелёные трубки ландышей, пробившихся сквозь прошлогоднюю листву, про белое половодье черёмухи на другом берегу Клязьмы. Про всё то, что она любила, с чем навсегда сейчас расставалась – без паники и тоски, с улыбкой прощания на незрячем лице.

Умерла Ольга Петровна следующим годом, на исходе зимы, не дожив нескольких месяцев до своего девяностолетия. За день до кончины её исповедал и причастил приглашённый к ней батюшка из посёлка Заречное. Не могу представить, что именно, пробиваясь сквозь сумерки угасающего сознания, пыталась сказать ему о мифических своих грехах никогда не лукавившая обладательница ласково-напевного голоса, выдававшего её, нерастраченную в нелёгкие годы жизни, доброту.

…А я ведь так и не успел записать на диктофон её голос. Теперь корю себя за это.

АГЕНТ ВЛИЯНИЯ
Привезли мне гору берёзовых кругляшей. Захожу к соседу, через дом (вторую неделю у него поёт электропила), спрашиваю, кто бы мог моими дровами заняться. И он, кивнув на долговязого мужика в кепке, катившего с улицы во двор тачку с гравием, сказал:
– Вон с Сашей Четвертиковым договорись, поколет. Только деньги вперёд не давай, а – как закончит.

Долговязый Саша пришёл на следующий же день утром с каким-то приятелем, и уже к вечеру дрова были порублены и сложены в сарай. Расплачиваюсь, как договорились. Он вежливо благодарит, приподнимая кепчонку над лысеющим темечком.

Дня через два приходит снова. Кепка слегка сдвинута на затылок, папироса в зубах. Осторожно подсел ко мне на длинную скамью, у сарая, спросил, не мешает ли дым. Поинтересовался рыбацкими успехами. И увидев сходившую к нам с крыльца Людмилу, вдруг поспешно встал, спрятав недокуренную сигарету за спину, церемонно поклонился, здороваясь. Перехватив мой взгляд, объяснил, ничуть не смутившись.

– Я в хорошей семье рос, приучили вставать, когда женщина входит.

И добавил.

– Я чего пришёл. Не дадите почитать что-нибудь художественное?

Веду его в дом. Долго роется в книжных полках. Наткнувшись на томик рассказов Солженицына, листает задумчиво.
– Возьми, – советую.

– Да я это читал. Однобоко пишет. Будто бы правда, но не вся.

– Наверное, он считал, что остальное читатель и без него знает. Главное-то сказал, что жить нужно не по лжи, хотя бы себе самому не врать.

– Может, и так, – согласно кивал Четвертиков. – А детективы у вас есть, отечественные?

Детективы были. Саша набрал их целую стопку.

Про свою жизнь, бывая у нас, он рассказывал постепенно, сидя на скамье, у сарая, отмахивая от меня ладонью сигаретный дым. Оканья в его голосе слышно не было, хотя он родом из Владимира, видимо, выветрилось оно ещё в советские годы, когда жил вдали от родных мест. То, бывало, вспомнит, как двоюродный брат зазвал его в Ригу, и там он, студентом, подрабатывал в порту на разгрузке. То как потом в каком-то рижском КБ работал за гроши и мечтал разбогатеть, съездив в «загранку», в капстрану – тогда хорошо продавались у нас привозные джинсы. Мечта не сбылась, потому что Рига вскоре оказалась заграницей, его КБ закрыли, и ему пришлось вернуться во Владимир к пожилым родителям, к тому времени купившим в нашей деревне дом, где бывали летом наездами. Работал Четвертиков, где придётся, постоянно конфликтуя с начальством, после очередного увольнения месяц-два отсиживался в деревне, в родительской «даче», пока однажды не застрял здесь насовсем, изредка наведываясь к своим старикам, вскоре, впрочем, умершим.

Как-то я зашёл в его «дачу». С улицы – вроде бы крепкое бревенчатое строение, а в коридоре гнутся и скрипят подгнившие половицы, в кухне и передней голые стены, одежда тёмным горбом висит на одном гвозде, на узкой железной койке преют слежавшиеся тюфяки. Из мебели одна шатучая этажерка с книгами, часть которых перекочевала из моей деревенской библиотеки, да сломанный телевизор, слепо взирающий из пыльного угла бельмастым экраном на запущенный Сашин быт. Тикают ходики в углу, напоминающие, что человек смертен, а жизнь быстротечна. В этом неуютном пристанище Саша обитает с прибредающими из соседних деревень пьющими приятелями, время от времени выводя их в деревню на заработки.

– Тебе бы жениться надо, – сказал я ему как-то.

– Был такой опыт, – тут же отозвался он. – Теперь вон во Владимире дочь без отца растёт, сюда даже на лето не приезжает. Как чужая!

Однажды пришёл навеселе, ладил мостки на нашем прудике, у бани: вбивал сваи в илистое дно, настилал доски. В подпитии был он неуступчив, разговор вёл напористо, непременно кого-нибудь разоблачая, аргументы собеседника во внимание не принимал.

– Я вот всё гадал, что это здешний директор коровьего комплекса только узбеков на работу берёт? – рассуждал Четвертиков, вколачивая гвоздь в доску. – Они что, лучше меня работают? Нет! Может, выгода большая, потому как им платить можно меньше, они безответные? Я посчитал, ненамного меньше, о выгоде говорить не приходится. Тогда в чём секрет? А в том, чтобы извести русских! Оставить их без работы и – извести!

– Да он сам русский, я с ним знаком.

– Ничего подобного, у него украинские корни. И фамилия хохляцкая.

– Он на Украине-то никогда не бывал, насколько я знаю. А его действия продиктованы элементарным прагматизмом: узбеки не пьют, им можно доверить не только коровье стадо, но и – заграничную технику. Сам видел узбеков на комбайне, который на ходу солому пакует.

– Маскируется директор!.. А цель у него ясная… Он агент влияния… Участник заговора против России…

– Да сам ты агент влияния, – смеясь, возражаю ему. – Со своими друзьями спаиваешь Россию…

Спорить с Четвертиковым в эти минуты бесполезно, особенно – если в его речах возникала терминология детективных романов, пропитавших его своими замысловато-нелепыми, застревающими в воображении сюжетами. Но работал он старательно: выкосил дорожку в зарослях вокруг пруда, даже взялся порожек у бани починить да, видно, умаялся.

– Оставим на завтра?.. Мне бы деньжат за сделанное… И за порожек, если можно, вперёд… Я его обязательно сделаю, не сомневайтесь!

Расплачиваюсь и замечаю, как дрожат у него руки. От усталости? Или торопится выпить? Но магазин в соседнем Жохове уже закрыт. Хотя, да, как-то видел, ближе к вечеру появляется у нас на улице шустрый товарищ в потрёпанном пиджачишке, с рюкзаком за спиной и увесистой кошёлкой в руке, перехватывает мужичков, наклонясь, что-то шепчет и, договорившись, ведёт в переулок. Так здесь работает доставка палёного алкоголя.

А утром выхожу к автолавке и вижу в чинно стоящей толпе длинную фигуру размашисто жестикулирующего Саши Четвертикова. Он с кем-то раздражённо спорит, хотя, судя по блуждающему взгляду, видит собеседника неотчётливо; голос его криклив, лысеющая голова без кепки, которую постоянно теряет, а потом находит в самых неожиданных местах. Всё это означает одно: Четвертиков «загудел» и о ремонте банного порожка пока надо забыть.

Его «гудение» продолжалось дней пять, и вот наконец он является – сине-серый, тихий и вежливый.

– Помочь чем-нибудь?

– Да вон порожек тебя ждёт!

– Какой ещё порожек? – морщит лоб, припоминая. – А ну да, у бани. Надо же, забыл. Тут ко мне приятель из Владимира приезжал, мы отвлеклись… Тему интересную обсуждали, я в детективе одном вычитал… Вот вы как считаете, можно детектор лжи обмануть? Усилием воли?

Для него фиктивный мир потребляемых им детективных сюжетов – род наркотика, уводящего от реалий собственной жизни. А они проявляли себя самым жестоким образом. Как-то он вдруг пропал. Рассказывали: наши, деревенские, видели его на шоссе, у автобусной остановки, с разбитым в кровь лицом, замотанным какой-то тряпицей. Недели через две появился, показывал всем подживающие следы побоев, рассказывал о каких-то тайных сотрудниках, будто бы приехавших из заграницы, чтобы получить от него схему здания, где двадцать лет назад он работал в каком-то КБ. Хотя, конечно, все понимали, что он всего-навсего что-то не поделил в подпитии со своими собутыльниками.

Сидим на лавке, у сарая, и я спрашиваю, не страшна ли ему такая его жизнь – без семейного круга, без родственно-близких людей и постоянной работы. Он пыхнул сигаретным дымом, отмахнув его ладонью в сторону от меня, и сказал:
– А сколько людей на земле живут так, как я, знаете? Миллионы! И ничего – живут.

Второй раз он пропал надолго. Почти на год. Случилось это в начале июня. Говорили – отправился во Владимир к дочери, но вскоре в деревню приехала сама дочь – с расспросами об отце, и эта версия отпала. Местная милиция объявила его в розыск. Не нашли.

А ранней весной следующего года, во Владимире, водитель мусоровоза, приехав с грузом на городскую свалку, вылез из кабины по малой нужде, подошёл к заднему колесу и увидел рядом с ним проступивший из снега, полуистлевший человеческий труп. Опознать его было невозможно. И только обнаружив в заднем кармане брюк мятый паспорт, установили, что это и есть Саша Четвертиков. То есть – то, что от него осталось.

Дом, в котором он собирал своих приятелей, пустует вот уже третий год. Покупать его никто не торопится…

Игорь ГАМАЮНОВ, Владимирская обл. – МОСКВА

Из цикла очерков TERRA INCOGNITA (неизведанная земля).

Статья опубликована :

№20 (6322) (2011-05-18)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
4,2
Проголосовало: 6 чел.
12345
Комментарии:
20.05.2011 15:21:49 - юрий дмитриевич шатунов пишет:



Удивительная способность у перекрасившихся бывших пропагандистов и агитаторов подать сигнал-"Я тут! Я свой!" Вот и автор, вроде бы и ни к чему, а поди ж ты, эпизодик про незабвенного советчика жить не по лжи. в рассказец вставил И при этом демонстрирует завидную способность превращать примитивного прохвоста в авторитет для подражания. О том, что нобелевский лауреат и литературный «гений» в лагерях, по свидетельству многих лагерников, был заурядным провокатором по кличке «Ветров» автор вполне возможно знать не хочет. Это понятно. Но не может же он не понимать, что человек с высшим образованием, писавший из действующей армии письма о превосходстве армии противника, прекрасно осознавал, что обязательно попадет в поле зрения военной цензуры, которая существует во всех воюющих армиях мира со времен Ноева потопа. А дальше в точном соответствии с так не любимой демократами ст. 58 тогдашнего КЗОТ открывалась прямая дорога в лагерь. Не на передовую, не в штрафбат, а именно в лагерь, подальше от фронта, потому что только современные дебилы могут рассказывать сказки, что в штрафбатах воевали ярые антисоветчики. Носители чуждой идеологии для любой воюющей армии страшнее всех бомб и снарядов противника и их к фронту и близко стараются не подпускать. А потому, Солженицын выбирал осознанно: не фронт, где каждый день убивают, а лагерь и значит жизнь. А там, кто его знает, куда кривая вывезет: победят Советы -глядишь амнистия на радостях победы, победят немцы – вот он я, борец со сталинизмом. И это называется - жить не по лжи? И это пример для подражания, который надо активно пропагандировать?


Игорь ГАМАЮНОВ

 

 

 

 



Обозреватель отдела "Общество". Публицист. Прозаик. Окончил факультет журналистики МГУ в 1966 году, работал спецкором в газетах "Пионерская правда" и "Советская Россия", в журнале "Молодой коммунист". В "Литературной Газете" с 1980года – заведующий отделом права,  шеф-редактор отдела «Общество», обозреватель. .

С начала 70-х - в педагогической публицистике. В издательствах "Знание" и "Политиздат" вышли его книги "Сотворение характера", "Где твой дом, человек?", "Мир и себя открыть", "Легко ли быть папой". Последние две, вышедшие полумиллионным тиражом, отмечены дипломами на Всесоюзном конкурсе, попали в списки рекомендованной литературы для защиты кандидатских диссертаций.

В лучшие "литгазетовские" годы ( с 80-го по 90-й), когда тиражи "ЛГ" вырастали до 6 миллионов, вел дискуссии по кардинальным правовым проблемам, привлекая известных ученых- правоведов. А также все  три десятилетия работы в «ЛГ» публиковал собственные судебные очерки. Серия очерков о затеянной в Волгограде борьбе с помидорниками-частниками, чьи теплицы по решению обкома крушили тракторами местные начальники, закончилась уникальным для последних лет советской власти эпизодом: в январе 90-го волгоградцы с плакатами, цитирующими строчки из очерка И. Гамаюнова «Претендент», вышли на митинги, после которых 1-го секретаря Волгоградского обкома КПСС В.Калашникова отправили в отставку.

По очеркам И. Гамаюнова из Белоруссии («Метастазы», 1988, и «Человек на коленях», 1989) - о следователях, фальсифицировавших уголовные дела ради хорошей отчетности, и следователях-профессионалах, противостоявших этому, снят художественный фильм - "Место убийцы вакантно". Прототип главного героя этих очерков и фильма - следователь Николай Игнатович - стал депутатом 1-го в СССР парламента, членом комитета по расследованию злоупотреблений управленческой номенклатуры, а затем, в 90-х годах, Генеральным прокурором Белоруссии.

В серии очерков о тоталитарной секте так называемых «странников» И. Гамаюнов рассказал о том, как наша отечественная склонность к сотворению идолов привела два десятка человек - актеров, художников, вузовских преподавателей, студентов - к сектантскому образу жизни, к обожествлению создателей секты, толкнувших их в конечном итоге на преступление - убийство известного киноактера Талгата Нигматуллина. Очерки легли в основу книги "Странники", стали основой сенсационных телепередач.

Статьи и очерки последних лет И. Гамаюнова - это выступления по проблемам защиты прав человека. Не раз они становились поводом для пересмотра неправосудных решений, открывали двери тюрем для тех, кто был осужден ошибочно.

Почти все вышедшие книги И. Гамаюнова – продолжение его журналистских расследований : "Камни преткновения", изд-во "Советская Россия", 1988; "Странники" (история одного преступления), изд-во "Казахстан", 1990; документальная повесть "Испытание правдой" в сборнике "Именем закона", изд-во "Советский писатель", 1991; повести "Окольцованные смертью", изд-во "Эксмо", 1996; "Чужая вина", "Ночь в феврале" в серии "Криминальная Россия", изд-во "Олимп", 1996; "Ночной побег" и "Платановый шопот" в серии "Курортный детектив", 1996; "Капкан для властолюбца", изд-во "Гала-пресс", 2000 г.; «Однажды в России», изд-во «Молодая Гвардия», 2005г. ; «Мученики самообмана» (Истории недавних заблуждений), Москва, изд-во «В.А. Стелецкий», 2007г. - все они основаны на криминальных коллизиях последних лет. В 2009 году московское издательство АСТ выпустило книгу прозы И. Гамаюнова «Свободная ладья», содержащей рассказы, эссе и роман «Майгун», отрывки из которого публиковались в «Литературной газете».

В марте 2012 года в московском издательстве "В.А. Стрелецкий" вышла книга Игоря Гамаюнова "Жасминовый дым, роман в рассказах о превращениях любви", а в июне издательство МИК выпустило книгу очерков И. Гамаюнова «День в августе» -  о жизни   русской деревни начала 21 века.


Выпуски:
(за этот год)