(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Панорама

Люди идут в театр за хулиганством!

ПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ

Для народного артиста России Фёдора Чеханкова преданность родному театру – понятие не абстрактное. На сцену Театра Российской армии он выходит ровно полвека. За такой срок самые пылкие чувства вроде бы должны притупиться. А Фёдор Яковлевич говорит о нём с той же пылкостью, что и пятьдесят лет назад.

Одни считают театр работой, тяжкой и неблагодарной, а все разговоры о театральной магии – не более чем позой, прикрывающей горькую истину. Другие свято верят в волшебство театра. Вы на чьей стороне?

– Я верю в магию театра, я ношу её в душе. Убеждён, что если этого чувства в душе нет, то как раз тогда театр и превращается для артиста в подёнщину. А зритель её тем более не почувствует, и театр для него останется всего лишь зрелищем. Но магия вовсе не отменяет необходимость концентрации, напряжённой внутренней работы. Особенно если играешь такую роль, как Башмачкин.

Рискованный выбор. Мир поклоняется его величеству Успеху, а вы выходите на сцену и рассказываете о человеке заведомо неуспешном. Тронут ли его муки нынешнего зрителя?

– Кого-то тронут, кого-то нет. Нет, не было и быть не может актёра, режиссёра, спектакля, которые нравились бы всем безоговорочно. Это утопия. Юрий Норштейн назвал эту историю главой, не вошедшей в Библию. Но ведь и Книга книг далеко не каждого, в том числе и среди верующих или считающих себя таковыми, пробирает до глубины души. Мы погружены в достаточно сытое существование и чужие страдания воспринимаем как бы не всерьёз. Мне как-то пришлось попасть в Ленинграде в сильнейшую метель. Я был в дублёнке и то промёрз чуть не до костей, пока добрался до гостиницы. А полтора века назад климат здешний был не в пример суровее. Что должен был чувствовать человек, которому дважды в день приходилось тащиться через весь город в залатанной шинелишке на рыбьем меху? Лишь в своей писанине он и видит поэзию. В этой стихии он – Моцарт, творец, и это придаёт его убогой жизни некий высший смысл. А мысли по поводу смысла жизни время от времени каждому человеку в голову приходят, так что на спектакле иногда возникает такая пронзительная тишина…

Как и большинству актёров, которых считают «лёгкими», «комедийными», вам интересно играть нечто совершенно противоположное ожиданиям публики?

– Безусловно. Тем более что в этом спектакле я выступаю и от имени автора. Предстать перед зрителем в двух различных ипостасях одновременно – это же безумно интересно. Мой педагог, великая Вера Николаевна Пашенная, одна в Колонном зале играла двух королев – Елизавету и Марию Стюарт. Андрей Миронов так на концертах играл «Клопа». Это был высший уровень профессионализма. Сегодня звёздами называют милых девочек и мальчиков, в которых если что и есть, так это органика. И то не всегда. В прежние времена это тоже случалось, но не в таких масштабах. Мы хотели быть артистами, а сегодня хотят славы. Но, как любила говорить Мария Владимировна Миронова, актёр популярный и актёр любимый – это не одно и то же.

Пошлость и на эстраде, и на телеэкране практически стала нормой. И снова хочется вздохнуть: «Прежде такого не было…»

– Было. Но тоже не в таких количествах. Вспомните, как блистательно расправлялись с мещанством и обывательщиной та же Мария Владимировна или Аркадий Райкин. Раньше тоже люди хотели знать, как одеваются кумиры и сколько комнат в их апартаментах. Любопытство мещанское было, есть и будет. Вопрос не в его искоренении, ибо это невозможно, а в пропорции с другими интересами. Посмотрите, как ни критикуют некоторые программы, они всё равно идут, исчезая из эфира очень ненадолго, и те, кто их делает, открыто признаются: мы не работаем на интеллектуальную публику, у нас другой зритель. И камеры снова и снова показывают умирающий от хохота зал. Хотя хохочет он не над характерами, а над репризами, спущенными на уровень ниже пояса. Но ведь неслучайно сцена приподнята над залом. Нельзя подкладываться под публику. Иначе она и артиста за собой утащит.

Родному театру вы отдали полвека. Никогда не хотелось его оставить?

– Нет. Самое большое чудо в моей жизни произошло 1 августа 1961 года, когда меня зачислили в труппу. Моё счастье, что я служу именно здесь. В этом театре я имею право на ошибку. Борис Поюровский мне часто говорит, что я должен был уйти в Театр оперетты, мол, там я был бы звездой, а здесь я просто хороший артист. Может, так и было бы. Но если представить, что в мои годы мне пришлось бы выходить на сцену и петь «Поедем в Вараздин» – это же кошмар! Я очень люблю оперетту, она всегда присутствовала в моей жизни: с Татьяной Шмыгой и Лилией Амарфий, прекрасными, неповторимыми актрисами, всё самое главное я и спел, и станцевал. Мне вообще везло на блистательных партнёрш – Людмила Касаткина, Нина Сазонова, Лариса Голубкина, Алина Покровская, Ольга Богданова. Я им бесконечно благодарен.

Считается, что кумиров себе лучше не сотворять, но пример же с кого-то брать нужно.

– Владимир Михайлович Зельдин – мой мэтр, мой учитель. Разумеется, научить быть таким артистом, как он, нельзя. Это природа, темперамент, организация нервной системы. Он – воплощение того старого романтического театра, которого ныне уже не существует. Высочайшее искусство, которое ушло, безвозвратно утрачено. Нынешний театр удивляет, но не потрясает: здесь мало плачут и мало смеются.

Вас кто-то может в театре заставить рассмеяться?

– Маша Аронова. Она фантастически смешна, и при этом в ней ни на гран пошлости.

А потрясти?

– Из увиденного недавно – «Царство отца и сына». Витя Сухоруков играет совсем просто, можно даже сказать хрестоматийно. Но в этой хрестоматийности и трогательности для меня и заключается смысл театра. Люди отвыкают от простых искренних чувств. А ведь только в ответ на них в душе может что-то шевельнуться: станет стыдно за невнимание к близким, за жестокость к дальним. Пусть на секунду, но станет. И вот ради этой секунды и стоит выходить на сцену.

А возмутить?

– Непрофессионализм. А вне сцены – несправедливость. Могу в запале и наговорить лишнего. А в театре такого нельзя допускать категорически. Люди помнят обиды гораздо дольше, чем кажется тем, кто их обидел. Ты высказался и забыл, а человек помнит. С режиссёрами это вообще недопустимо.

Потому, что они по мстительности потом роль не дадут?

– Тут дело не в мстительности. Спектакль, роль – это как любовная связь. Можно быть каким угодно умным, красивым, пластичным, а режиссёр останется холоден – он тебя не видит и не воспринимает. И с этим уже ничего не сделаешь. Умом он понимает, что ты хороший артист, а работать с тобой не может. То, что у меня возник «любовный роман» с Борисом Афанасьевичем Морозовым, – это большое счастье. Роль сложнейшая, но репетировать было так легко, так радостно.

Радостно? Это же трагедия!

– Даже трагедию надо репетировать в хорошем настроении, иначе ты ничего не сможешь сделать ни с собой, ни с персонажем. Если ты уже с утра чувствуешь себя Борисом Годуновым, тебе проще умереть, чем войти в роль. Надо быть лёгким, чтобы позволить себе сводный поиск.

Актёр – профессия затратная, как вы восполняете энергию?

– Я безумно люблю музыку и балет. Я был счастлив дружбой с Катей Максимовой и Володей Васильевым – лучшего дуэта в истории балета нет и не было. Вот когда смотрю классический балет – «Дон Кихот», «Корсар», «Пламя Парижа», которые все наизусть знают и считают не более чем дансантной музыкой, я получаю немыслимый заряд энергии. Меня эти плавные линии, эта невероятная красота движений способны привести в настоящий восторг.

Где для вас проходит граница между театром и жизнью?

– Жизнь проживается так, как проживается. Театр же в значительной степени являет собой сплав мастерства и технологии. Мы же, стоя на сцене и произнося душераздирающий монолог, всё помним: как на нас направлен свет, где надо повысить голос, а где надо дать шёпот, и в какую кулису уйти. Вера Николаевна Пашенная всегда нам говорила: артист должен помнить, где и для чего он находится и рассказывала, как, играя Марию Стюарт, в самом страстном монологе, возводя очи горе, видела дядю Васю, пожарного, смотревшего на неё из-под колосников. Природа актёрства – всегда тайна. Вряд ли она когда-нибудь будет разгадана. В 40-х годах даже эксперименты проводили, к Николаю Хмелёву подключали всякие датчики, чтобы зафиксировать реакции организма в процессе игры, и всё равно ничего толком не выяснили. А артист вам правды об этом никогда не скажет. Мы можем признаваться в каких-то своих приспособлениях, но не открыть, что происходит внутри.

А какие у вас приспособления?

– Нехитрые. Я всегда знал, что мне не хватает двух сантиметров роста. А у меня партнёрши все как на подбор плюс каблуки. Я не раз говорил Люсе Чурсиной: мне с тобой любовную сцену надо со стремянки играть. Отсюда и косячки в сапогах, и каблучки, пусть и не такие, как у Эсамбаева. И к белой рубашечке брюки всегда с высоким широким поясом, чтобы ноги казались подлиннее. Ведь на такой огромной сцене, как наша, «картинка» очень важна.

Выходит, театр – всё-таки зрелище…

– И зрелище тоже. Этого никто не отменял. Но приходят люди в театр всё-таки за потрясением, за удивлением. И ещё за… хулиганством. За тем, чего они сами уже в жизни в силу каких-то обстоятельств себе позволить не могут. Или просто боятся, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна». А мы на сцене можем себе его позволить. Поскольку, по сути, это даже не столько хулиганство, сколько проявление внутренней свободы. Той самой, которой в жизни людям обычно так не хватает.

Беседу вела Виктория ПЕШКОВА

Обсудить на форуме

Статья опубликована :

№37 (6338) (2011-09-21)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
5,0
Проголосовало: 2 чел.
12345
Комментарии:

Виктория ПЕШКОВА

 

 

 

 

 


Выпуски:
(за этот год)