(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Общество

Сноп ивовых прутьев

TERRA INCOGNITA*

Из деревенского дневника

ИТАР-ТАСССутки тут – трое дома
И снова в деревню. На автостанции, у метро «Щёлковская», беру в кассе билет до Лакинска. Автобус «Москва – Муром» полупустой. Вот он медленно выезжает на запруженную автомобилями улицу, разворачивается и тут же, у противоположной тротуарной бровки, тормозит. В распахнутую дверь вваливается суетная толпа. У всех – деньги в кулаке, расплачиваются с водителем сразу же. В кассе до Лакинска – 250 рублей, здесь – 150 и никакого билета.
– Экономим, – призналась мне севшая рядом женщина.

– А с контролёром как объяснитесь? – интересуюсь, потому что отчётливо помню суровую тётку с дыроколом, вошедшую в автобус в Покрове и свирепо пыхтевшую надо мной, пока я искал куда-то сунутый билет.

– А с контролёром водитель договорится, – ответила соседка, тяжело усмехнувшись.

У неё всё было тяжёлым – плотно сбитая фигура в дорожной куртке, квадратный подбородок, пристальный взгляд, синеватые мешки под глазами. Даже короткая стрижка с редкой проседью казалась отлитой из тёмного металла. С такой попутчицей не разговоришься. А ехать, если без пробок, два с половиной – три часа; читать трудно – в глазах от тряски рябит.

Но мы всё-таки обменялись несколькими фразами. Оказалось, живёт она в Собинке, нашем райцентре, куда от Лакинска на рейсовом автобусе минут двадцать, нужно лишь по мосту переехать на правый берег Клязьмы.

– Гостили в Москве? – спрашиваю.

– Гостила, – всё с той же усмешкой сказала она. – Сутки здесь, трое дома.

– Нет в Собинке работы?

– Нет. Много лет уже. Комбинат закрылся, люди посыпались – кто во Владимир, кто в Москву – на случайные заработки.

Знакомая картина. Из наших окрестных деревень, когда на местном животноводческом комплексе началось сокращение, народ тоже потянулся в города, хотя был другой выбор – заняться, например, фермерством. Пустующей земли много. Плодородие уникальное – трава здесь в начале июня уже по пояс, за лето можно косить трижды. Но нет, не принялось фермерство. Бывшие механизаторы, слесари-наладчики, мужики отнюдь не пожилого возраста, вместо того чтобы найти себе применение здесь, кинулись в Москву устраиваться в охранные структуры. В электричке «Москва–Владимир» мне приходилось видеть, как возвращаются домой после очередных трудовых суток эти «летучие» работники: сидят разморённо-сонные вокруг промасленной газетки с нарезанной колбасой и откупоренной бутылкой.

Эта картинка вспомнилась, когда услышал в автобусе от попутчицы знакомую формулу – «сутки тут, трое дома». Поинтересовался, где работает.

– Да всё там же, в охране.

– Теперь уже и женщин берут? – удивляюсь.

Оказывается, берут, такая в Москве «нехватка кадров». Учат обращаться с сигнализацией, контактировать с милицией и – не спать по ночам. Время от времени руководство организует ночные набеги специальных проверяльщиков – не спят ли охранники? Кого застанут спящими – увольняют.

– И как вам удаётся не спать?

– Привыкла.

Вот откуда у неё синие подглазья и мужиковатость в жестах.

Пикник со стрельбой
Разговорилась в конце концов, рассказала: у неё двое взрослых дочерей, одна вышла замуж, внучка растёт, а жилья нет, снимают комнату. И с работой у молодых не ладится, надо помогать. Вот и мотается моя попутчица через каждые три дня на четвёртый в Москву и обратно, выгадывая, как бы проехать за полцены. Попытался узнать, сколько же ей платят за бессонное патрулирование по ночным коридорам московского предприятия. Не сказала. Секрет. С этим условием на работу брали.

– Денег всё равно не хватает. Хорошо, огород есть, он выручает.

Ну да, как же у нас без него, без кормильца!

...Но «охранников»-мужиков, конечно, выручает не огород. Те, что попредприимчивее, отоспавшись, берутся за пилу и топор. В наших окрестностях конкурируют две строительные бригады, действующие стихийно – строят дома и бани в дни, свободные от дежурств. Одна из таких бригад превратила купленный нами восемь лет назад старый бревенчатый дом в двухэтажный особнячок с тремя печками и одним камином.

А те, кто к такому – подвижному! – образу жизни не расположен, довольствуются тем, что есть. Они не только теряют прежние профессиональные навыки. Резко ограничивают свои интересы. И – регулярно взбадривают себя алкоголем… Гуляют!.. Как?.. Широко!.. Вот один эпизод.

…Возвращаюсь с рыбалки. Вижу: причаливает к берегу моторная лодка – Семёныч ездил проверять вентеря. Пока он выволакивал на пологий берег свою старенькую дюралевую посудину, переворачивал, пряча под ней вёсла и какой-то рыбацкий скарб, а потом примыкал её к металлическому штырю, мы разговорились. Я спросил его, увидев на перевёрнутом днище лодки металлические заплаты, откуда они. Семёныч, усмехнувшись, поднял голову, глядя куда-то вверх.

– Во-он оттуда!

Я проследил за его взглядом. За моей спиной круто поднимался холм, чьи склоны заросли дубами. На его вершине когда-то (согласно летописям – почти восемьсот лет назад) стояла древнерусская крепость Осовец. От неё остался вал правильной формы с глубоким рвом со стороны поля. Сейчас к этому городищу привозят на экскурсии школьников. А в погожие дни к нему тянутся любители шашлыков – подъезжают на автомобилях, располагаются шумным табором, жгут костры под громкую музыку (любимая их радиоволна – «Шансон», а обожаемая музгруппа – «Лесоповал»).

Как-то Семёныч, причаливая лодку, увидел торопливо спускавшихся с холма, по петлявшей под дубами тропинке, двух грузных мужичков, машущих ему руками и что-то кричавших. Подошли. Заметно выпившие. Просят покатать. Следом за ними с холма спустились две визгливые девахи. Все четверо были так возбуждены, что откажи им сейчас Семёныч, конфликт был бы неизбежен.

Усадил. Покатал по Клязьме. Девахи что-то пели, мужики пугали их, будто бы собираясь столкнуть в воду. Высадившись на берег, один из них подошёл к мотоциклу с тележкой (для перевозки лодочного мотора). Предложил:
– Ну что, девчонки, слабо в тележку влезть?

Но им оказалось не слабо. Влезли. Покатались в тележке вдоль берега. А когда выгружались, тот, что катал, сказал:
– Эх, сейчас бы ещё пострелять, да утки почему-то не летают!

Из их реплик Семёныч понял, что ездят они в Москву, устроившись охранниками, работа скучная, оружие не дают, а вот сюда, на свой «пикник», прихватили охотничье ружьё, чтоб «отвести душу», оно у них наверху, у непотушенного костра.

Расстались мирно. Семёныч примкнул перевёрнутую на берегу лодку, погрузил мотор в тележку и поехал, в объезд холма, в деревню. И уже когда ехал по деревенской улице, услышал выстрелы. Подумал: там, на городище, эти четверо палят по бутылкам.

А на следующий день обнаружил пробоины в дюралевом днище перевёрнутой лодки: её с холма хорошо видно, отличная мишень.

– Намытарился я, пока нашёл материал для заплат, пока их накладывал, – говорит Семёныч обречённо, и я его спрашиваю:
– А этих свинтусов найти не пытался?

– Нет. Зачем? Разве таким что-то объяснишь?! Они ж отупелые.

А в отпуск на Канары
День тёплый. Еду с реки. Бренчат примотанные к велосипеду удилища. А посреди деревенской улицы, напротив дома, выкрашенного в нежно-салатовый цвет, лежит в выбитой выемке рыжий пёс. Старый и глухой. На мой трезвон не реагирует. Здесь его все объезжают. Вижу возле дома хозяина пса – Юрича. Невысок, улыбчив. С суковатой палкой в руке. Пасёт коз, объедающих нижние ветви низкорослых верб, растущих здесь у каждого дома. Здороваемся.

– Хлопотно с ними?

– С коровой было хлопотнее.

В прошлые годы, помню, его громкоголосая супруга Татьяна, рослая, решительная женщина, превратила свой дом в мини-молокозавод, обеспечивала окрестную ребятню, приехавшую на летние каникулы, сметаной, сливками и творогом. Трудилась от зари до зари, покрикивая на мужа. Но и она со своей неуёмной энергией устала всё-таки. Сменила корову на коз.

– А как ваша молодёжь во Владимире? – спрашиваю Юрича. – Редко их вижу.

– Некогда им. Работают. А в отпуск то на Канары, то в Турцию.

Вздохнул.

– Они себе коттедж под Владимиром поставили. Там, понимаешь, хоть и красоты такой нет, как у нас здесь, зато все коммуникации подведены – газ, вода, канализация. А у нас тут вода в колодцах к концу лета зеленеет, газ привозим в баллонах…

И вдруг, вопреки своему покладистому нраву, взрывается обличительной речью:
– Не понимаю я наших начальников… Запустили область!.. Я в Мордовию часто ездил, в Рязани у меня родственники, там почему-то смогли газифицировать все деревни. А у нас лет десять назад дотянули ветку до Заречного и остановились. Почему? Не говорят. А с водой что? В полутора километрах от нас, в Осовце, водонапорная вышка. Ну протяните вы от неё в нашу деревню трубы, поставьте колонку, народ вам в ноги поклонится. Ведь вы, начальство наше, для народа поставлены! Или не для народа?

Разделяю я его сердитое недоумение. Европе мы свой газ не жалеем, а провести его в деревни своим пожилым соотечественникам скупимся. Обеспечить же водой дальние сёла и деревни было решено несколько лет назад, приняли федеральную программу, выделили деньги. Но до таких, как наша деревня, ни вода, ни деньги не дошли.

– Ты за молоком-то заходи, – говорит мне на прощание повеселевший Юрич, быстро успокоившись.

– Зайду как-нибудь.

Скрипит велосипедная цепь, бренчат удилища на дорожных выбоинах. Ну до чего ж отходчив наш деревенский народ, главное ему – выговориться.

Здесь жить интереснее
Возвращаюсь задами с ключика, с полным ведром. Вижу: на зелёном пятачке, у своего огорода, постукивая топором, поднимает сруб новой избы Николай Михайлович Жиряков. Он известный здесь плотник, сруб этот, видимо, готовит на продажу.

Ему далеко за шестьдесят. Высок. Крепок. У него самая ухоженная в деревне усадьба: сад, две застеклённые теплицы, дровяной сарай, чисто выметенные дорожки. И – многолюдная семья: жена Валя, взрослые сын и дочь со своими шумными семьями, внучка-студентка; по пятницам, покинув городские квартиры, все съезжаются в родительский дом. На улице, у их окон, врытый в землю стол с длинными скамьями – для желающих потолковать о деревенских и прочих новостях; здесь по выходным что-то вроде деревенского схода – перебивающие друг друга голоса, реплики, смех.

Николай кладёт топор, я опускаю на тропинку ведро.

– Ну что, антенну-то будешь ладить? – напоминает он наш давний разговор.

Идёт к дальнему своему сараю – там щетинятся прислонённые десятиметровые высушенные хлысты, выбирает самый ровный и, положив на плечо, несёт ко мне во двор.

Там мы прислоняем хлыст к дому, и я звоню по мобильнику в райцентр мастерам, обещавшим установить антенну. Докладываю – мачта есть. Условились – приедут. А пока сидим с Николаем на кухне, разговор – о его теплицах, о засушливом лете, предсказанном синоптиками, о том, почему он, Николай, выйдя на пенсию, окончательно вернулся из города сюда, в родительский дом.

– Здесь жить интереснее, – говорит.

Видимся мы с ним нечасто, он весь в делах. Куда-то ездит на рейсовом автобусе, плотничает в окрестных деревнях, обживаемых дачниками, не слишком распространяясь о побочных заработках, здесь это не принято. А у себя в хозяйстве то теплицы усовершенствует, то (любимейшее занятие!) корзины плетёт из ивовых прутьев.

Но на просьбы откликается всегда. Как-то в сарае полку с хозяйственным инструментом (она у меня без конца срывалась) укрепил, приладив к ней подпорки. Сделал изобретательно и быстро, лишь слегка усмехнувшись в ответ на моё восхищение. И от денежного вознаграждения категорически отказался, это, на его взгляд, не работа, а баловство.

Я заметил: вопреки распространённому мнению, будто деревня угнетена завистью к обеспеченной жизни столичных жителей, здесь отношение к москвичам иное – покровительственно-насмешливое. Неумехи мы – ни дров нарубить, ни печь растопить, ни траву во дворе скосить у нас не получается.

Научиться косить я пытался. Мне показывали, как косу держать, как слегка «давить на пяточку», то есть вести её под небольшим углом к земле, чтоб срезала под корешок. Нет, не получалось.

Как-то в июне, когда, только выйдешь на крыльцо, мошка облепляет лицо, зазвали мы Николая к нам. Поговорили про электро- и бензокосилки, застревающие в здешней могучей траве (за месяц нашего отсутствия она вымахала по пояс). Николай поточил бруском косу (выправил), заметив попутно, что настоящей замены ей придумать вряд ли удастся. И стал косить. Шёл поперёк задворки, укладывая траву ровными рядами, останавливаясь только, чтобы смахнуть с лица надоевшую мошку.

Он бережно окосил, не задев, прутики юных саженцев, цветочную клумбу, грядку у бани, молодые яблони. И нигде не оставил ни одного торчащего клока. Это была работа мастера-искусника, одарённого чувством меры, выносливостью и честолюбием человека, неспособного что-либо делать кое-как. Днём позже, в толпе у автолавки, я обмолвился об этой косьбе Жирякова и услышал в ответ:
– Да ведь он у нас лучший косец! Вы что, не знали?

Год спустя, в то же время, когда от мошки спасенье одно – быстрее скосить растущую вокруг дома траву, Жиряков был занят срочной работой то ли в Жохове, то ли в Цепелёве. Мы кинулись к соседу – выручи! Он нашёл нам свободного косца, тот возился чуть не целый день, оставив по всему двору торчащие клочки. И тут появился в деревне Жиряков. Проходя мимо наших ворот, приостановился, посмотрел на скошенную кое-как задворку. Сказал:
– Нет, чтоб меня обождать.

Обиделся.

Река человеческая
Прошёл ещё год. Приезжаем в деревню, нам говорят: стал прихварывать Николай. Года идут к семидесяти, быстро устаёт, пришлось отложить в сторону топор и косу. А расстаться с ивовыми прутьями, из которых забавно мастерить корзины разной конфигурации, не мог.

Так и лето прошло – не выходил на улицу. А тут запас прутьев иссяк. На дворе октябрь, день солнечный, настроение бодрое. И Николай сел на велосипед. Выехал на шоссе, к соседней деревне Жохово, свернул на просёлок, бегущий двумя колеями в речную пойму. Нарезав там сноп прутьев, двинулся обратно. Тут-то, на подъёме, на стыке просёлка и шоссе, остановилось уставшее его сердце. Нашли Николая в тот же день лежащим возле опрокинутого на дорогу велосипеда с привязанным к его багажнику снопом ивовых прутьев.

…В день похорон, с раннего утра, в деревню съезжались автомобили. Перегородив единственную нашу улицу возле дома Жиряковых, они в поисках места стали сворачивать в проулки. У крыльца, когда я подходил, темнела толпа, какой я здесь ни разу не видел. Кроме наших, деревенских, много незнакомых лиц. Крепкие мужики, хмурые взгляды. Это они, подъезжая, хлопали дверцами своих «жигулей» и «лад», бывшие крестьяне, ставшие строителями, живущие теперь в окрестных городках. С ними Николай Жиряков поднимал дома в деревнях, растянувшихся цепочкой вдоль речной поймы.

Вот появился на крыльце отслуживший в доме панихиду, известный всей нашей округе рыжебородый батюшка из Зареченской церкви (это в семи километрах от нас). Он в облачении, с дымящимся кадилом. За ним осторожно выносят гроб. Следом, под руки, выводят плачущую вдову Валентину, выходит всё многочисленное семейство Жиряковых. И толпа, растянувшись, превращается в живую человеческую реку, медленно текущую по деревенской улице.

Гроб тяжёл, это заметно по мужикам, несущим его на длинных полотенцах. Останавливаются, опускают ношу на подставленные табуретки. Четверо других сменяют уставших, и движение продолжается. Улица залита солнцем, пестрит золото-красной листвой, устилающей путь процессии. Вот так, по-своему, деревенская улица прощается с человеком, топтавшим её мальчишкой, парнем, мужиком, дедом, собравшим на свою последнюю прогулку по ней уйму народа.

Почему все так прикипали к нему? Разговорчиво-общительным он не был, скорее – молчун. Да, был трудягой. Умельцем. Мастером. Человеком слова. А это всё здесь, в трудной нынешней жизни, по-прежнему ценится, как бы ни бросались в глаза примеры обратного порядка.

Похоронили Николая Жирякова неподалёку, километрах в двух от нашей деревни, в Осовце, на старинном кладбище, возле ветхой, без купола, церкви, так и не восстановленной, несмотря на разрекламированное возрождение меценатства. Тяжеловесные надгробные памятники и скромные деревянные кресты здесь смотрят из-под тенистых лип на Клязьму, отороченную ивовыми зарослями.

Её излука в этот день кипела от бегущей по ней сверкающей ряби.

Игорь ГАМАЮНОВ, деревня Погост, Владимирская обл., Собинский р-н – МОСКВА

* Заключительный очерк из цикла Terra inсognita (Неизведанная земля).

Первый – «Уходящие» – опубликован в «ЛГ», № 20, второй – «Брошенный дом» – в «ЛГ», № 27, третий – «Коршун над городищем» – в «ЛГ», № 41.

Обсудить на форуме

Статья опубликована :

№49 (6349) (2011-12-07)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
4,6
Проголосовало: 9 чел.
12345
Комментарии:
13.12.2011 04:08:52 - Александр Николаевич Калибердо пишет:



Вот они-наши мужики. Настоящие мужики. Хорошо написано.


Игорь ГАМАЮНОВ

 

 

 

 



Обозреватель отдела "Общество". Публицист. Прозаик. Окончил факультет журналистики МГУ в 1966 году, работал спецкором в газетах "Пионерская правда" и "Советская Россия", в журнале "Молодой коммунист". В "Литературной Газете" с 1980года – заведующий отделом права,  шеф-редактор отдела «Общество», обозреватель. .

С начала 70-х - в педагогической публицистике. В издательствах "Знание" и "Политиздат" вышли его книги "Сотворение характера", "Где твой дом, человек?", "Мир и себя открыть", "Легко ли быть папой". Последние две, вышедшие полумиллионным тиражом, отмечены дипломами на Всесоюзном конкурсе, попали в списки рекомендованной литературы для защиты кандидатских диссертаций.

В лучшие "литгазетовские" годы ( с 80-го по 90-й), когда тиражи "ЛГ" вырастали до 6 миллионов, вел дискуссии по кардинальным правовым проблемам, привлекая известных ученых- правоведов. А также все  три десятилетия работы в «ЛГ» публиковал собственные судебные очерки. Серия очерков о затеянной в Волгограде борьбе с помидорниками-частниками, чьи теплицы по решению обкома крушили тракторами местные начальники, закончилась уникальным для последних лет советской власти эпизодом: в январе 90-го волгоградцы с плакатами, цитирующими строчки из очерка И. Гамаюнова «Претендент», вышли на митинги, после которых 1-го секретаря Волгоградского обкома КПСС В.Калашникова отправили в отставку.

По очеркам И. Гамаюнова из Белоруссии («Метастазы», 1988, и «Человек на коленях», 1989) - о следователях, фальсифицировавших уголовные дела ради хорошей отчетности, и следователях-профессионалах, противостоявших этому, снят художественный фильм - "Место убийцы вакантно". Прототип главного героя этих очерков и фильма - следователь Николай Игнатович - стал депутатом 1-го в СССР парламента, членом комитета по расследованию злоупотреблений управленческой номенклатуры, а затем, в 90-х годах, Генеральным прокурором Белоруссии.

В серии очерков о тоталитарной секте так называемых «странников» И. Гамаюнов рассказал о том, как наша отечественная склонность к сотворению идолов привела два десятка человек - актеров, художников, вузовских преподавателей, студентов - к сектантскому образу жизни, к обожествлению создателей секты, толкнувших их в конечном итоге на преступление - убийство известного киноактера Талгата Нигматуллина. Очерки легли в основу книги "Странники", стали основой сенсационных телепередач.

Статьи и очерки последних лет И. Гамаюнова - это выступления по проблемам защиты прав человека. Не раз они становились поводом для пересмотра неправосудных решений, открывали двери тюрем для тех, кто был осужден ошибочно.

Почти все вышедшие книги И. Гамаюнова – продолжение его журналистских расследований : "Камни преткновения", изд-во "Советская Россия", 1988; "Странники" (история одного преступления), изд-во "Казахстан", 1990; документальная повесть "Испытание правдой" в сборнике "Именем закона", изд-во "Советский писатель", 1991; повести "Окольцованные смертью", изд-во "Эксмо", 1996; "Чужая вина", "Ночь в феврале" в серии "Криминальная Россия", изд-во "Олимп", 1996; "Ночной побег" и "Платановый шопот" в серии "Курортный детектив", 1996; "Капкан для властолюбца", изд-во "Гала-пресс", 2000 г.; «Однажды в России», изд-во «Молодая Гвардия», 2005г. ; «Мученики самообмана» (Истории недавних заблуждений), Москва, изд-во «В.А. Стелецкий», 2007г. - все они основаны на криминальных коллизиях последних лет. В 2009 году московское издательство АСТ выпустило книгу прозы И. Гамаюнова «Свободная ладья», содержащей рассказы, эссе и роман «Майгун», отрывки из которого публиковались в «Литературной газете».

В марте 2012 года в московском издательстве "В.А. Стрелецкий" вышла книга Игоря Гамаюнова "Жасминовый дым, роман в рассказах о превращениях любви", а в июне издательство МИК выпустило книгу очерков И. Гамаюнова «День в августе» -  о жизни   русской деревни начала 21 века.


Выпуски:
(за этот год)