(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Литература

Метафизика пограничного мыслителя

СОПРЯЖЕНИЯ

120 лет назад Антон Чехов написал рассказ «Палата № 6»

Владимир МОЖЕГОВ

1

Тема этого эссе – метафизика отношений власти и интеллигенции в «зеркале» чеховского рассказа. Но начать стоит с личности самого Чехова.

В статье «В защиту этики», рассуждая о духовном пути русской интеллигенции, Г. Федотов делает интересное наблюдение. Говоря об отличии традиций классической русской литературы и интеллигенции (хотя и признавая их общую этическую установку, которая «у самых великих совершала чудо религиозного преображения мира»), Федотов заключает: эта «в своём нравственном горении… христианская литература – быть может, единственная христианская литература нового времени … кончается с Чеховым и декадентами, как интеллигенция кончается с Лениным».

Чехов оказывается здесь некой финальной точкой классической русской литературы, завершающей рефлексию её духовных поисков и метаний. И одновременно неким связующим звеном между литературой и интеллигенцией – «последней каплей» христианства. И эта «последняя капля» есть в сущности последняя капля этики. Исчезнет она – и разразится революционная катастрофа. Имя же Чехова становится, таким образом, гранью ещё одного контрапункта – между литературой и революцией.

Следующие рассуждения Федотова помогают нам более резко высветить образ Чехова как «пророка» русской интеллигенции: «В течение столетия – точнее, с 30-х годов – русская интеллигенция жила, как в Вавилонской печи, охраняемая Христом, в накалённой атмосфере нравственного подвижничества. В жертву морали она принесла всё: религию, искусство, культуру, государство – и наконец, и самую мораль… Грех интеллигенции в том, что она поместила весь свой нравственный капитал в политику, поставила всё на карту в азартной игре и проиграла…»

Отношение Чехова к интеллигенции – отдельная большая тема. С одной стороны, Чехов – классический образ русского интеллигента. С другой – между ним и интеллигенцией всегда чувствуется дистанция (которой нет, скажем, у Тургенева или Чернышевского).

Хорошо известны слова Чехова (отчасти процитированные Гершензоном в знаменитых «Вехах»): «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, невоспитанную, ленивую…» Далее Чехов провозглашает своё кредо: если во что он и верит, то в отдельного человека, если на что и надеется, то на последнюю неразрушимую грань человеческого в нём (знаменитый призыв: «Берегите в себе человека»).

Собственно, всё дело Чехова как писателя и есть эта оборона последней «пяди» человеческого от пошлости внутренней и внешней. Впрочем, как человек трезвый, Чехов прекрасно понимает призрачность своих надежд – все его герои терпят поражение.

Символично, что годы жизни Чехова (1860–1904) как будто обрамляют годы кризиса русской интеллигенции. От знаменитых 60-х с их нигилизмом и разночинством до преддверия первой русской революции (т.е. времени исчезновения интеллигенции как духовного образования).

«Вот умрёт Толстой, и всё к чёрту пойдёт», – любил, по свидетельству Бунина, повторять Чехов. Но едва ли с меньшим основанием эти слова можно отнести к нему самому. Толстой переживёт Чехова на 6 лет. Следующие семьдесят он, с лёгкой руки Ленина, вынужден будет носить сомнительное звание «зеркала русской революции». Но «зеркалом» первой её, февральской фазы мы должны по справедливости признать Чехова. Всё время от февраля до октября 1917-го пространство русской революции плотно заселено чеховскими героями. Отсюда же нам открывается вся исторически-философская перспектива фигуры Чехова, встраиваемая в несколько странный на первый взгляд ряд: Пушкин – Чехов – Ленин. Но именно такой оказывается магистраль духовной истории России Нового времени – от её солнечного восхода до полного затмения.

2

Но, говоря об интеллигенции, мы ещё почти ничего не сказали о власти. Чехов был старшим современником Ленина, а одним из его гимназических учителей был учитель математики Эдмунд Дзержинский – отец будущего председателя ВЧК. Как видим, даже в биографических деталях пространства политики и литературы оказываются тесно сплетены. Тем более интересно увидеть «рифмы» истории в масштабах эпохи.

Конец (хоть это не всегда очевидно) всегда похож на своё начало. Так, при всём различии образов первого и последнего русского царя у Ивана Грозного и Николая II немало общего. Обоих отличают глубокий мистицизм и аутичная замкнутость (высшая власть – всегда одиночество). Обоим свойствен страх перед реальностью, желание бежать от неё. Но один спасается от мифических заговоров, окружая себя опричниной, второй – от неразрешимых проблем распадающейся страны хочет скрыться в семью и частную жизнь. Главное, что отличает их, – это наличие жизненной силы: в одном мы видим переизбыток воли, в другом – её полное истощение.

Нечто подобное можно увидеть и в истории русской литературы. Пушкин и Чехов – первый и последний её коронованные классики – во многом схожи. Прежде всего своей абсолютной объективностью. «Драматург должен быть бесстрастен как судьба» – под этими словами Пушкина мог бы подписаться и Чехов, и именно это отличает их от прочих «великих идеологов» русской литературы.

Но если Пушкин творит аполлонически целостный космос русской литературы, Чехов являет его полное обнищание. Генетическая духовная связь, впрочем, очевидна и здесь. От главного пушкинского героя, Евгения Онегина, через вереницу «лишних людей» мы приходим прямо к Чехову, являющему нам последнюю истончившуюся грань человеческого в человеке.

Традиционная форма классической русской литературы (роман и поэма) «вырождается» у Чехова в сатирический фельетон, от всех грандиозных религиозных метаний остаётся лишь бессильная и бессвязная рефлексия его героев. И дело, конечно, глубже, чем «угол зрения» и «философия писателя». Истощение классической формы у Чехова – истощение самого классического духа, отсутствие религиозной проблематики – истощение самой проблематики. И единственно, почему Чехов ещё остаётся классиком «единственной христианской литературы», – это гуманизм, центральной осью проходящий через его творчество. Можно сказать, что сам Чехов и есть эта оголённая, обнажённая ось человечности – последнее, что остаётся от тающего, как шагреневая кожа, духовного космоса, созданного полюсами пушкинской «свободы» и «милости к падшим». Исчезнет эта ось, и явится во всём роскошном цветении распадающихся связей декаданс. Умрёт Чехов, и вместе с ним зайдёт солнце русской классики и взойдёт луна Серебряного века.

Человека забыли – эта реплика из «Вишнёвого сада» будет звучать бесконечным эхом в покинутом людьми и духом пространстве русской классики. «Вишнёвый сад» – как потерянный рай, оставляемый исчезающим человеком, и Чехов – последняя капля человеческого в нём. Но едва ли это откровение о времени и человеке во всей его нелепости и трагизме явлено более ярко и мощно, чем в рассказе «Палата № 6».

3

«Палата № 6» была написана и впервые опубликована в журнале «Русская мысль» в 1892 году, сразу поразив современников глубиной обобщений и невероятной метафизической правдой. Илья Репин писал Чехову о «неотразимой, глубокой и колоссальной идее человечества», вырастающей из этого «бедного по содержанию рассказа». Лесков высказался ещё определённее: «Палата № 6 – это Россия, это Русь!» Замечателен и отзыв молодого Ульянова (Ленина): «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, что и я заперт в палате № 6».

Мы, кажется, понимаем метафизический ужас, объявший душу будущего великого преобразователя России. Не только судьба страны, но и его собственная судьба оказалась высказана и предсказана чеховским рассказом, главный герой которого кончает так же, как будущий вождь революции. Впрочем, если следовать глобальной метафоре Лескова, роль большевика, в руках которого в конце концов оказывается власть в больнице, больше подходит сторожу Никите. Сам же её «самодержец», доктор Андрей Ефимыч, – это тогда уж, скорее, Николай II.

Конечно, нужно оговориться – сам Чехов вовсе не предполагал такого прочтения своего рассказа. Лесков замечает, что Антон Павлович лично говорил ему, что «сам не думал того, что написал». Нас это не должно смущать. Художники редко понимают настоящий масштаб своих творений. Наверное, Чехов и сам должен был испытать потрясение, узнавая, через подсказку Лескова, Россию в этом больничном дворе захолустного городка в двухстах километрах от железной дороги, с горами больничного хлама, решётками на окнах, тараканами и клопами, «рожей» в хирургическом отделении, двумя скальпелями на всю больницу.

Узнаваемы и обитатели палаты № 6: печальный человек с заплаканными глазами, целыми днями вздыхающий и глядящий в одну точку; блаженный Мойсейка, собирающий свою «копеечку»; мещанин, лелеющий под подушкой невидимый никому «орден звезды»; оплывшее жиром бесформенное животное, потерявшее всякую чувствительность к жизни и боли; и, наконец, классический русский интеллигент, страдающий манией преследования, развившейся на почве чувства вины (это почти пародия на конфликт «Преступления и наказания»).

А вот и начальство: смотритель, кастелянша и набожный фельдшер, безжалостно грабящие больных; испитой сторож Никита, бывший солдат со здоровенными кулаками, больше всего на свете любящий «порядок» и убеждённый, что «их надо бить», потому что без этого «не было бы порядка»; и, наконец, самодержец больницы – доктор Андрей Ефимыч с его безупречной философией: «Зачем что-то менять?»

Начальник больницы – отнюдь не тиран, а просвещённый правитель. Он хорошо понимает, что больница – учреждение безнравственное и вредное для здоровья. Что лучшее, что можно сделать, – выпустить больных на волю, а больницу закрыть. Но поскольку это, согласно философии доктора, бесполезно (ведь если физическую и нравственную нечистоту прогнать с одного места, она тут же перейдёт в другое), приходится ждать, «когда она сама выветрится» (вспомним, кстати, мистицизм Николая).

Устроить жизнь умную и честную, какую доктор любит, он не может из-за отсутствия характера и веры в своё право. Прогнать ворюгу-смотрителя – выше его сил. Заниматься же больными по правилам науки он не в состоянии, поскольку для этого нужны «чистота и вентиляция, а не грязь, здоровая пища, а не щи из вонючей капусты, хорошие помощники, а не воры». Из этого порочного круга доктор снова выходит философски: к чему мешать людям умирать, если смерть есть законный конец каждого? Зачем облегчать страдания, если они ведут к совершенству (ещё один камешек в огород Достоевского).

В конце концов, если человечество научится помогать себе пилюлями и каплями, оно совершенно забросит философию и религию, которые до сих пор служили ему защитой и дорогой к счастью. Наконец, если Пушкин и Гейне мучились перед смертью, почему бы не помучиться и какой-нибудь Матрёне Савишне, бессодержательная жизнь которой стала бы без страданий окончательно пуста?

Духовные искания русской литературы выведены здесь с безукоризненной логикой и неподражаемым сарказмом (достаётся не только Достоевскому, но и толстовскому «непротивлению»). Замечателен и вывод: доктор Андрей Ефимыч, придавленный своими размышлениями, окончательно опускает руки и начинает ходить в больницу через день. Ведь «всё вздор и суета», и потому «разницы между моей и венской клиникой нет никакой», – убеждает он себя. Правда, некая скорбь и чувство, похожее на зависть, мешают быть до конца равнодушным.

В сущности, «Палата № 6» – логическое продолжение «Истории села Горюхина», «Мёртвых душ» («Боже, как грустна наша Россия!»), города Глупова. И доктор Андрей Ефимыч умеет угадывать болезни («особенно детские и женские») не хуже, чем доктор Чехов являть все пороки и тупики русской жизни.

Замечателен и образ революционной интеллигенции в лице Ивана Дмитрича – человека умного, тонкого, деликатного, порядочного, нравственного, несчастного и больного. Человечество Иван Дмитрич делит исключительно «на честных и подлецов», говорить больше всего любит о «сплочённости интеллигентских сил», необходимости обществу «осознать себя и ужаснуться», а также с восторгом – о женщинах и любви (хотя ни разу не был влюблён).

Как и положено настоящему интеллигенту, Иван Дмитрич – в застенке. Правда, история его «революционной борьбы» предельно комична. Повстречав раз на улице арестантов и конвойных (встречи с которыми прежде возбуждали в нём чувство сострадания и неловкости), он испытал тревожное чувство, что его тоже «могут заковать». Случайная встреча с полицейским надзирателем окончательно лишает его душевного равновесия. Он не преступник, но ведь нельзя помышлять о справедливости в обществе, в котором всякое насилие встречается как разумная необходимость, а милосердие вызывает мстительное чувство? А значит, даже если ты не виновен, спасенья нет. Возрастающие тревога, чувство вины и безысходности быстро сводят Иван Дмитрича с ума и приводят в палату № 6.

Лучшие страницы рассказа посвящены встречам просвещённой власти и интеллигенции.

– Убить эту гадину! Утопить в отхожем месте! – с молодым азартом встречает доктора Иван Дмитрич. – За что? – спокойно и кротко спрашивает его просвещённая власть. – Шарлатан! Палач! – отвечает возмущённая интеллигенция, – за что вы меня здесь держите? – За то, что вы больны, – рассудительно отвечает власть. – Да, болен, – уже не столь уверенно соглашается интеллигенция. – Но ведь сотни сумасшедших гуляют на свободе, притом что вы неспособны отличить их от здоровых. Почему должны сидеть мы, а не ваша больничная сволочь, хотя в нравственном отношении вы неизмеримо ниже каждого из нас? Где логика? – Логика тут ни при чём, – рассудительно отвечает власть, садясь на любимый конёк своей «мистической философии». – Всё зависит от случая. Кого посадили – тот сидит, кого не посадили – гуляет. В том, что вы душевнобольной, а я доктор, нет ни нравственности, ни логики, одна пустая случайность.

– Этой ерунды я не понимаю, – бормочет сбитая с толку интеллигенция и дрогнувшим голосом просит её отпустить. – Не могу, это не в моей власти, – грустно отвечает на это власть. – Ведь если я вас отпущу, вас тут же задержат горожане и полиция и вернут назад. – Да, да, это правда – отвечает окончательно упавшая духом интеллигенция. – Что же мне делать? ЧТО ДЕЛАТЬ?

За этим классическим вопросом русской интеллигенции следует Откровение – мгновение узнавания и кульминация встречи. Взглянув на своего вечного спутника во всей его искренней наивности и непосредственности, власть проникается к нему столь глубокой симпатией, что отечески, даже братски, присев рядом на больничную кровать, отвечает ему со всем душевным участием: Вы спрашиваете, что делать? Самое лучшее в вашем положении – бежать. Но поскольку это, к сожалению, бесполезно, остаётся сидеть. Ведь кто-то же должен сидеть, раз существуют тюрьмы? Не вы, так я, не я, так кто-нибудь третий… Но погодите, – открывает свои сокровенные думы власть, – когда-нибудь закончат своё существование тюрьмы и сумасшедшие дома, не будет ни решёток на окнах, ни халатов…

– Вы шутите, – отвечает на это оглушительное признание интеллигенция, начиная понемногу приходить в себя. – Таким господам, как вы и ваш Никита, нет никакого дела до будущего…

Обаяние, окутавшее этот странный миг откровения, кончилось, и голос интеллигенции, вернувшейся в своё обычное состояние, начинает набирать знакомые силу и пафос: Но можете быть уверены, милостивый государь, настанут лучшие времена, воссияет заря новой жизни, восторжествует правда… Пусть я не дождусь, но чьи-нибудь правнуки дождутся. Приветствую их от всей души и радуюсь, радуюсь за них! Вперёд! Помогай вам Бог, друзья! Из-за этих решёток благословляю вас!

От всей этой изумительной сцены, полной трагедии и комизма, написанной по-чеховски скромно, даже тускло, веет метафизической правдой не меньшей, чем от знаменитых диалогов Достоевского. В сущности, всё действительно равно. И Андрей Ефимыч с Иваном Дмитричем действительно настолько похожи, что, поменяй их местами, пожалуй, ничего не изменится. Весь их спор упирается в конце концов лишь в идею бессмертия, в которое один хочет, а другой не хочет верить.

Из этой полуверы и полуневерия вырастают мечтательный оптимизм одного (если и нет бессмертия, его когда-нибудь изобретёт великий человеческий ум) и томительная бездеятельность второго (если вообразить, что через миллион лет мимо земного шара пролетит в пространстве какой-нибудь дух, то он увидит только глину и голые утёсы. Всё – и культура и нравственный закон – пропадёт и даже быльём порастёт. Что же значит вся эта суета? Всё вздор и пустяки). И только пошлая действительность (в виде карьериста Хоботова, пытающегося подсидеть доктора) или «варшавский долг» (!) Михаила Аверьяныча, лезущие в спасающие от бессмысленной реальности мечты, не дают остаться в них навсегда…

Здесь Чехов подводит последнюю рациональную черту своего рассказа. И здесь можно много ещё рассуждать о мистицизме Николая II и конце исторической России в феврале 1917-го, но пора заканчивать. В конце концов, полностью уйдя в свои мечты, Андрей Ефимыч отказывается от власти, которую (действие происходит зимой, возможно, в феврале) подбирает первый встречный мерзавец, а наш доктор оказывается рядом со своим вечным спутником и собеседником – встревоженным вечной несбалансированностью жизни, страдающим манией преследования Иваном Дмитричем в палате № 6…

– Всё равно… – с этими словами, избитый до полусмерти своим бывшим слугой Никитой, он и умирает. Умирает (как это испокон и свойственно нашей власти) апоплексическим ударом и всё с той же вечной присказкой на устах: мне всё равно, мне всё равно… Добивает его, лишая последних сил к сопротивлению, совесть, «такая же несговорчивая и грубая, как Никита», вдруг пронзая его насквозь невыносимо страшной мыслью о том, что ту боль, которую испытывал он лишь одно мгновенье, десятки лет по его вине должны были терпеть все эти люди, обитатели больницы….

Вот, в сущности, и вся сказка. В чём её мораль? В том, возможно, что Чехов вечен, и за более чем сто лет, прошедших с написания этого рассказа, в мире не изменилось ровным счётом ничего. Разве что смысл и значение его творчества выросли до поистине глобальных масштабов, и сегодня в «Палате № 6» мы готовы увидеть не только судьбу России, но и историю цивилизации в целом, историю души последнего, исчезающего в ней человека.

Статья опубликована :

№18 (6368) (2012-05-03)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
3,4
Проголосовало: 10 чел.
12345
Комментарии:
12.05.2012 04:20:00 - Валерий Викторович Федотов пишет:

Чушь!

Весь этот "огромадный" текст - сплошное недоразумение, невнятица и отрыжка интеллектуальной недостаточности. Кто и для чего взялся публиковать эти глупости на страницах ЛГ?

11.05.2012 15:09:51 - Родамiр пишет:



Цитата: «…у Ивана Грозного и Николая II немало общего. Обоих отличают глубокий мистицизм и аутичная замкнутость (высшая власть – всегда одиночество). Обоим свойствен страх перед реальностью, желание бежать от неё. Но один спасается от мифических заговоров, окружая себя опричниной, второй – от неразрешимых проблем распадающейся страны хочет скрыться в семью и частную жизнь. Главное, что отличает их, – это наличие жизненной силы: в одном мы видим переизбыток воли, в другом – её полное истощение.» -------- Можегов говорит о наличии у Ивана Грозного переизбытка жизненной силы, при этом умудряясь заявить, что Царь бежит от жизни. Совсем нет логики. Но автора это мало интересует, он лукаво приводит цитату из «Палаты №6», придавая ей космический смысл: «... возмущённая интеллигенция, – за что вы меня здесь держите? – За то, что вы больны, – рассудительно отвечает власть. – Да, болен, – уже не столь уверенно соглашается интеллигенция. – Но ведь сотни сумасшедших гуляют на свободе, притом что вы неспособны отличить их от здоровых. Почему должны сидеть мы, а не ваша больничная сволочь, хотя в нравственном отношении вы неизмеримо ниже каждого из нас? Где логика? – ЛОГИКА ТУТ НИ ПРИ ЧЁМ, – рассудительно отвечает власть, садясь на любимый конёк своей «мистической философии». – Всё зависит от случая. Кого посадили – тот сидит, кого не посадили – гуляет. В том, что вы душевнобольной, а я доктор, нет ни нравственности, ни логики, одна пустая случайность.» __________ Можегов решил, понадёргав цитат, «причесать» на свой манер классиков: он просто подменил жизнеутверждающую метафизику русского сознания мизантропским хаосом абсурда. Подобное уже было написано в статьях, посвящённых вопросу о смысле жизни. Раньше бы это назвали «идеологической диверсией», - звучит неуклюже, но по сути верно. ________ Для Можегова, как видно по его тесту, Человек – всегда всего боящееся существо, аутично ищущее «5-й угол» (этакий «премудрый пескарь», которого воспринимал как нечто ненормальное Салтыков-Щедрин) И этот абсурд Можегов осмелился написать и опубликовать накануне великого Праздника Победы России – 9 мая! По сути, Можегов попытался оскорбить и Россию, сравнив нашу страну с «палатой №6» (по произволу понадёргав цитат), и тем самым попытался оскорбить ветеранов Великой Отечественной Войны, посвятивших свои жизни нашей Родине!_______ Воины-витязи России не прятались от жизни, от её сложностей и от тех, кто до сих пор пытается жизнь уничтожить, подменяя её хаосом, абсурдом. Иначе бы война была проиграна. Но наглая и оскорбительная статья написана. Проявлено неуважение к ветеранам. Кто на такое способен, если не ФАШИСТ ? _________ По таким пошлым и фашистским текстовикам, как у Можегова, видно, что страна живёт в состоянии войны. Но фашизм не пройдёт._________ «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»_________ 9 мая 2012 года.__________ P.S. В принципе, хорошо оппонирует писанине Можегова статья Александра Медведева в этом же номере. И передовица Литгазеты тоже. За что моя искренняя благодарность.

10.05.2012 00:47:16 - сергей викторович копылов пишет:

Многообещающее начало и ...

И какой-то невнятный анализ чеховского рассказа на уровне лекции для первокурсников Литинститута. Когда же, наконец, наша интеллигенция осмелится описать эту действительную "метафизику взаимоотношений власти и интеллигенции"? Что мешает? Читайте статью.


Владимир МОЖЕГОВ


Выпуски:
(за этот год)